Валерий Воронин - преждевременная звезда - Александр Нилин

У Андрея Петровича тоже были любимые присловья и шутки, но Старостин с юности вращался в кругу, которого во времена Воронина и физически не было. Воронин приятельствовал со многими знаменитостями своего поколения. Они охотно назывались его друзьями. Но ни у кого из них не хватило терпения переносить Валерия в последние годы его жизни. А у Старостина действительно были друзья. И он, в отличие от Воронина, умел интересоваться по-настоящему их делами — литературными, театральными. Дома у Андрея Петровича я обратил внимание, что все книги на стеллажах — читанные: чуть разбухшие от частого перелистывания страниц. Воронин же предпочитал книгам газеты и актеров знал, как правило, по ресторану ВТО — театралом не был. Конечно, восприимчивость вполне заменяла ему эрудицию. И в дни славы самые требовательные из собеседников с восторгом ему внимали. Но мне обидно, что в долгие дни забвения кое-что из невнятно, но очень по делу сказанного им повисло в прокуренном и перегарном воздухе.

С Андреем Петровичем я познакомился в Мячкове. Как руководитель профсоюзного футбола он приезжал туда изредка. Речь его перед футболистами в начале сезона показалась мне тогда несколько декларативной, не слишком подходящей для равнодушной к романтическому пафосу аудитории. Но позже я понял, что в том-то и проявлялась независимость Старостина — он не собирался подлаживаться под далекую от философии своей профессии молодежь. Он пришел к ним из тех времен, когда футболисты казались родственными первым авиаторам, допустим. И Андрей Петрович чувствовал себя совершенно естественно в роли символа, в качестве человека из истории…

Старостин приехал в Мячково и накануне четвертьфинального матча на Кубок против московского «Динамо», когда в команде случилось чрезвычайное происшествие — на сбор перед игрой не явился Воронин. Ситуация складывалась такая, что возникни он в самую последнюю минуту, примчись своим ходом прямо на стадион, — тренеру Иванову пришлось бы плюнуть на дисциплину и педагогику и разрешить ему играть, а сыграет хорошо, так и простить, догадываясь, в каком невыгодном свете предстанет перед командой, попустительствуя уж ни с чем не сравнимой расхлябанности.

Чемпионский состав «Торпедо»-65.

Выдвинутый на свой пост не заводским начальством, а лучшими игроками клуба, Валентин Козьмич становился заложником этого супердемократического выдвижения, хотя в команде, тем более с великими футболистами в составе, никакой демократии быть не может. Добавлю, что великие футболисты Стрельцов и Воронин искренне считали себя друзьями «Кузьмы» — и мог ли он в их дружбе усомниться? Я помню, как накануне своего дня рождения встретил в Парке Культуры на спартакиадном турнире по боксу Володю Щербакова — и пригласил его в гости. Он, конечно, поехал ко мне, но сразу предупредил, что ничего пить не будет — они сейчас все обязаны поддержать Иванова, как начинающего тренера, и соблюдают режим. Надо ли уточнять, что благим намерениям центрфорвард следовать не стал? Но Щербаков и не был другом тренеру. И когда для Иванова очевидным стало, что несоблюдение режима сказывается на форме Володи, он без большого сожаления с ним расстался — и даже не препятствовал переходу того в ЦСКА. Про отчисление Стрельцова и Воронина речи, разумеется, не заходило — они и мертвые могли выйти на поле и быть необходимыми команде. На тот злополучный матч с «Динамо» Эдуард вышел с новокаиновой блокадой — в основной состав еле-еле набиралось боеспособных одиннадцать игроков. Проиграть «Динамо» — что и случилось с минимальным счетом — могли и с Ворониным, будь он и в полном порядке. Пугало другое — до какой же черты в самосознании профессионала дошел Валерий, если не смог собрать себя «ложками» и доехать все-таки до Мячкова, до стадиона?

Что-то кончилось в тот день. И что-то — совсем уж непредсказуемое — начиналось…