Тамерлан - Александр Сегень

Полон тайн ночной Баги-Чинаран, будто темные чинары дали клятву на Коране ни скрипом, ни шелестом листвы не выдавать эти тайны. Двое других заговорщиков, встретившись в увитой розами беседке, но сочтя все же это место не вполне надежным, углубились в чащу сада, выбрав самую узкую тропинку.

– О, эти плечи! Я мечтал о них с тех пор, как впервые увидел, а когда прикоснулся к ним впервые, навеки стал их пленником! – сказал заговорщик, прижимая к себе за плечи свою подругу.

– Однако как от вас пахнет вином, мой дорогой! Неужто вы не могли не пить, готовясь к свиданию со мною? – отвечала заговорщица с укоризной, но не зло, а так – журя.

– Не мог! Аллах свидетель – не мог! Какая-то у вас есть на этот счет поговорка… Забыл. Ну, неважно. Короче, как я мог не пить вина, если Тамерлан сегодня решил наконец оросить свою пустыню, ха-ха! По-нашему это называется sich entkorken^[56].

– Зихинкоркин, какое смешное слово! Скажите мне еще раз, как будет по-вашему «я люблю тебя», я уже забыла.

– Ich liebe dich.

– Ихлибидих… Ихлибидих… Смешно!

– Und du? Du liebst mich?

– Это что значит?

– Ты любишь меня?

– Вы спрашиваете?

– Говори мне «ты»! Ведь в прошлый раз мы уже перешли на «ты».

– Да уж, перешли. Даже очень перешли. Дальше некуда.

– Так любишь ли ты меня? Liebst du mich auch?

– Либсдумихь-либсдумихь!.. Как можно любить такую винную бочку!

– Зато какую твердую, ты только потрогай!

– Грубиян! Какой же грубиян! Аллах всемогущий, и откуда такой свалился на мою голову!

– Пойдем туда, там отличное место.

– Там-то как раз нас и застукают. Нет, я знаю, куда лучше всего. Как же я раньше-то не подумала! Пойдем, здесь близко.

– Точно, что близко?

– В трех шагах. Там, у Янтарного озерца, нас никто не найдет. Люди боятся туда заходить.

– Это почему?

– Говорят, будто там появляется призрак шейха Би-лаль ад-Дина, убитого на этом месте Тамерланом еще до того, как был возведен Баги-Чинаран. Надеюсь, ты не боишься призраков?

– Я мог бы наслаждаться тобою даже в окружении целого тумена привидений, но если это Жемчужное озерцо далеко отсюда, я не вынесу и свалюсь замертво. Или моя стрела сорвется с тетивы и улетит в эти деревья.

– Не Жемчужное, а Янтарное.

– Какая разница! Далеко еще? Хотя бы поцелуй!

– Никаких поцелуев. Все – там. Мы уже почти пришли. Ух ты! Постой-постой! Тихо ты, медведь!

– Что там? Тукель?

– Тс-с-с! Да подожди ты обнимать! Смотри!

Осторожно шагая, кичик-ханым Тамерлана красавица Тукель приблизилась еще немного и затаилась в тени чинары, глядя на двух влюбленных, стоящих на Яшмовом мостке. Немец Шильтбергер наконец тоже заметил присутствие другой пары и остановился рядом с Тукель. Рука его все же не могла успокоиться и взялась гладить вторую по чину жену Тамерлана, путешествуя вниз-вверх – по ребрам, талии и бедру и обратно.

– Потом? Ты сказал: «потом»! Значит, это не последнее наше свидание! – воскликнула девушка на мостке.

– Но ведь ты сама сказала, что он когда-нибудь умрет, и тогда… – ответил мужчина.

– Тополь ты мой высокий! – еще громче выпалила девушка и бросилась к своему возлюбленному на шею. Они стали целоваться.

– Вот это да-а-а-а! – прошептала в восторге Тукель, глядя, как они целуются, а затем исчезают в тени чинар.

Ласки Шильтбергера обрели больший напор, под ногой у него хрустнул какой-то сухой сучок.

– Тише же, увалень! – сердито прошептала кичик-ханым.

– Да вряд ли они чего-нибудь сейчас слышат, – пробормотал немец, начиная ласкать грудь своей любовницы. – Они, кажется, уже занялись тем, к чему давным-давно пора и нам приступить.

– Ты видел, кто это были? – слегка отстраняясь от ласк Шильтбергера, спросила Тукель.

– Он, кажется, Мухаммед Аль-Кааги. А она?

– Малышка Зумрад, вот кто! Скромница Зумрад, плакса Зумрад. Ах ты лисеныш! Ничего себе! Кто бы мог подумать!

– Аллах с ними! Поцелуй же меня, Тукель! Смотри, какая там мягкая и сухая трава, прямо-таки постелька!

– Джильберге… Джильберге… – застонала Тукель, поддаваясь наконец ласкам любовника. – Любимый мой Джильберге, мой мерзавец!..

Шильтбергер повалил кичик-ханым в мягкую и сухую траву под чинарой, привычными движениями стал раздевать ее. Отдаваясь ему, Тукель потеряла голову, но еще до того, как все было кончено, веселые мысли о Зумрад и Мухаммеде заскакали в ее мозгу.

– Обещай, что ты ничего никому не расскажешь! – сказала она немцу, винные испарения которого уже были ей милы, потому что он сделал ей хорошо.

– У-у, мы-мы-мы! – отвечал он сквозь туман наслаждения.

– Обещай, что не скажешь никому про Зумрад и Мухаммеда.

– Обещаю-обещаю!..

– Клянись Аллахом!

– Аллахом.

– Клянешься?

– Да клянусь, клянусь!

Наконец, отстонав и откинувшись в сторону, он, лежа на спине и сладко потягиваясь, спросил:

– А почему никому не говорить?

– Да ты что! С нее же кожу сдерут!

– За что?

– Как за что! За измену, конечно!

– А-а-а! Теперь только до меня дошло. Это же та, которая у вас там самая новенькая.

– У вас там! – фыркнула Тукель. – Именно что у нас там. Молодец Зумрад! Представь себе, когда ее приводят к господину, она так ревет, что он только жалеет ее и никак не трогает. А тут – на тебе! А Мухаммед-то хорош! Не знаю, правда, чего он в ней нашел. С таким бы и я не прочь при луне…