Миниатюрист - Джесси Бёртон

Нелла послушно обходит кондитерскую, рассматривая вблизи вафли и сдобы, коричные и шоколадные сиропы, апельсинные и лимонные пирожные, фруктовые завитушки с пряностями. Она прислушивается к беседе двух женщин, но те намеренно понизили голоса.

– …его жена…

– Вот уж неожиданно, да?

Следует пауза.

– Ты, главное, сохраняй бдительность, – шепчет хозяйка. – В доках…

– …для того и затевали, чтобы не думать о бдительности…

Арно теперь грохочет железными подносами, откуда он извлекает непослушные медовые соты. За Неллой следят две пары глаз. В глазах хозяйки вроде бы сквозит сочувствие.

– Попробуйте, – радушно обращается она к гостье и подает ей с прилавка что-то рифленое в упаковке. Нелла разворачивает бумажку и видит поджаренный пончик, посыпанный сахарной пудрой и корицей.

– Благодарю. – Она подходит к Арно, якобы заинтересовавшись тем, как он поддает жару в печи, а на самом деле страстно желая услышать продолжение женского разговора.

– …да все та же история, – голос Корнелии у нее за спиной.

– А он все это терпит?

– …а теперь еще эта партия сахара, ну? Она же от него не отстанет.

– А что ты можешь, Нелия? Делай свое дело и тихо молись, опустив голову и заткнув уши, как они нас учат.

Нелия. Кто она, эта женщина, способная превратить боевую девку в слабое, беспомощное создание?

– Я и так стараюсь ничего не слышать.

– Могу себе представить.

– Ханна, если бы я могла…

– Читай молитвы, моя дорогая. И без мужчин как-нибудь справимся. Так ты говоришь, разворошили улей?

Нелла оборачивается и видит, как Ханна передает Корнелии какой-то пакет.

– Мне надо идти, – спохватывается служанка. – Марин нездоровится.

– А что с ней?

Корнелия хмурится.

– Да жалуется, что пропал аппетит… – Женщины обмениваются многозначительными взглядами. – А еще госпоже Нелле кое-что нужно на Калверстраат.

Ханна пожимает руку служанке.

– Пни ногой дверь, – говорит она, – а моя пятиминутка закончилась. Я должна помогать Арно.

Когда они выходят на улицу, Нелла спрашивает:

– Кто эта Ханна? И почему надо непременно пнуть дверь?

Но Корнелия ушла в себя и даже помрачнела, как будто разговор с Ханной выпустил злого зверя, который сидел в ней на привязи.

– А какой дом на Калверстраат? – напоследок спросила хозяйка.

– Знак солнца.

– Всего хорошего, мадам.

Калверстраат оказалась длинной деловой улицей, заполненной лавками, вдали от канала. Здесь торгуют не телятиной или говядиной, а конским навозом, так что в воздухе стоит характерный запах, и здесь же граверные мастерские, галантерея, аптеки, красильни. Нелла замечает, что Корнелия сделалась совсем мрачной.

– Что с тобой? – спрашивает она.

– Ничего.

Нужную табличку они находят довольно быстро. Выгравированное на камне маленькое солнце вставлено в кирпичную кладку и ярко золотится в тусклом октябрьском свете, как небесное тело, спустившееся на землю. Позолоченные каменные лучи постреливают во все стороны из сияющей орбиты. Табличка расположена высоко, а Нелле так хочется ее потрогать. Вокруг солнца выгравирован девиз: «Для человека все – игрушка».

– Он же всегда ребенок, – соглашается Корнелия. – Что-то я давно не слышала этой поговорки. – Она озирается, словно чего-то ищет. Нелла постучала в маленькую и какую-то незаметную дверь в предвкушении, что сейчас увидит миниатюриста собственной персоной.

Ни ответа ни привета. Корнелия начинает притоптывать от холода.

– Мадам, никого ж нет дома.

– Подожди. – Нелла снова стучит. На улицу выходят четыре окна. Кажется, в одном из них мелькнул силуэт, но она в этом не уверена.

– Эй, кто-нибудь! – Снова не дождавшись ответа, она просовывает под дверь свое письмо вместе с векселем.

И понимает, что осталась одна. Оглянувшись, она успевает заметить мелькнувший подол платья. И как тогда, в Старой церкви, ее охватывает озноб, ощущение разливающегося света. Мир стал ярче, прохладнее, покойнее.

– Корнелия? – Ее охватывает беспокойство, и вдруг она узнает в толпе ту самую русоволосую женщину, что сидела в церкви. Точно! Может, она шла за ними по пятам… – Корнелия? – Нелла доходит до улочки, по которой убежала служанка, и останавливается, не зная, то ли догонять ее, то ли последовать за женщиной с волосами, в которые, кажется, вплетены золотые нити. Поколебавшись, устремляется в темный переулок и вскоре обнаруживает Корнелию, дрожащую, с искаженным лицом, перед широкой дверью. И вдруг, ни с того ни с сего, служанка ударяет по ней кулаком.

– Что ты тут делаешь? – испуганно спрашивает Нелла.

– Я прихожу сюда, чтобы напомнить себе, какая я везучая, – отвечает Корнелия.

И убегает в сторону Калверстраат, а Нелла, почувствовав, как по телу пробежал холодок, хватается за дверь, чтобы совладать с собой. Над архитравом табличка, изображающая голубка, окруженного детьми в черном и красном – цвета Амстердама. А ниже грустные стихи с такой же грустной рифмой:

В этой жизни нам достались одни ошметки.

Подайте сколько можете бедной сиротке.

Ночью, лежа в постели, Нелла думает об Отто с невольничьего судна, о Корнелии из сиротского приюта, о Лийк, этой осе в женском платье. Вспоминает обнаруженную любовную записку, и болезненный щипок, за этим последовавший, и грубоватую любезность, с какой Марин вручила ей «Список Смита». А еще в полутьме воображение рисует пучок золотистых волос и особенные глаза блондинки в церкви, которая, видит бог, промелькнула в толпе на Калверстраат. Уже засыпая, она видит, как Йохан за столом покручивает серебряное блюдо, обратив взор к потолку с ложной перспективой, к несуществующим небесам. Ее ночные кошмары обрывает короткий пронзительный визг, чем-то напоминающий собачий.

С колотящимся сердцем она стоит на пороге. В лунном свете мерцают на стенах зайцы и протухшие гранаты, наследие хозяйки дома. Перешептывания, шаги, хлопанье дверей. Дом словно ожил. Но вот снова воцаряется бархатистая тишина, Нелла возвращается в кровать и, не в силах уснуть, разглядывает «дом» в углу и ждет, ждет чего-то.