Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Понемногу звуки с кафедры выпутались из растущих перед ними, горячо нарастая от фразы к фразе, как оказалось, из второй главы Евангелия от святого Луки. После этого успокаивающего повествования все затихло, кроме звуков его собственной искренней мольбы, когда священник перешел к святому Иоанну и тому весеннему эпизоду о Лазаре, который он счел уместным. Судя по всему, он не ошибся. Похоже, они были куда более благодарны воскресению, чем нуждались в неизменном рождении; и, когда его голос надламывался и возвышался средь вздохов, а глаза увлажнились от того, что в таком освещении с любого места виделось избытком веры, многие губы на воздетых лицах присоединились к его докучливой мольбе, — Я — воскресение, и жизнь{432}…

Это была простая служба. К этому времени молодой священник надеялся не более чем прочитать псалом, завести гимн, а капелла, а в ходе этого упражнения вернуть себе голос, чтобы пережить благословение; но не успел он начать псалом 89, — доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих{433}… как раздался гулкий грохот, который даже на немалом расстоянии, со стороны вокзала, не растерял силы воздействия на эту приходящую в себя толпу. С несгибаемым присутствием духа он призвал к «Твердыне духа» и с равной стойкостью вел два куплета сам, так что благословение, когда дело дошло до него, все согласились принять в виде беззвучной молитвы, кроме тех, кто различал, как силились его губы, да и все лицо, пока со взмахом нетвердой руки священника все не кончилось и больше никто не видел его вновь.

Уехал он из того города так же, как и приехал, хотя куда медленнее, и еще медленнее приблизился к концу изгиба дороги, который до того чуть не избавил его от ныне пережитого опыта так же, как кого-то другого — полного чужестранца, гласили его варварские номера, — возвела от забот этого мира в химеру следующего. Таверна «Депо» пылала; а магнитола, глубоко внутри здания со всем капотом машины, играла рондо из моцартовской Eine Kleine Nachtmusik{434} — молчащему пассажиру, оленю с раскидистыми рогами, слегка перекошенному, словно он, прислушиваясь, чуть склонил голову набок, и вопреки болтавшейся с носа красной рождественской гирлянде, наблюдал за всем с пыльными глазами и видом неколебимой безмятежности.

Пришла настоящая метель, окутав гору Ламенштейшен, а затем и вовсе стерев ее из виду. Ветер задувал с особенно жуткой силой, побил тут и там в городе немало окон, мстительный, свирепо лапал всюду, где было что уничтожить. Пронесся по пустому каретному сараю и разбил запятнанное стекло того окна высоко в доме, где нашли Джанет, голубую, с вытянувшимся лицом, рыдающую и пускающую слюни — никогда никогда никогда никогда никогда… его больше… не увижу…, что какой-то грубый и лишенный фантазии ум позже трактовал на людях как отсылку к персоналии, которую сам знал только как дьяка, позже найденного в ответ на скулеж собаки из-за запертой двери, с зажатым в руке клочком бумаги, лежащим в постели, где, как сказал коронер, расстегнув верхнюю пуговицу исподнего для формального прикосновения стетоскопом к пустой груди, он наверняка пролежал пару дней.

(Внизу, в обезображенном кабинете, коронер даже встал на колени рядом с трупом, вытянутым во весь рост, чтобы отметить и прокомментировать единственную смертельную рану на шее быка, нанесенную еще при жизни, на что указывал ее круглый и зияющий вид — в отличие от пореза, каким иначе она была бы.)

И тьма пришла, словно вещество, принесенное на ветру, который заполнил ею каждую щелку, но все не отступал, где ему не удались разрушения, завывая на углах и визжа в досках, возведенных вкривь, но прочно у подножия холма. Что до платформы, на ее разборку троим мужчинам понадобится столько же дней; но, хотя в следующие несколько месяцев в том доме найдется еще много диковинок, никто так и не наткнулся ни на что наподобие воздушного шара.

Находились диковинки и в первые несколько месяцев срока нового священника, хотя тот едва протянул весну. Он «закатил рукава» (по одному из его выражений), чтобы сделать местечко «веселее» (по другому) и даже «уютнее» (…), выбрав себе под кабинет сперва светлую комнату наверху, где еще до исхода дня, когда он распростерся на полу позаниматься с гирями (одна из его привычек), обнаружил, что стены заклеены розами, и все они — перевернуты. До сей поры узор его не тревожил, поскольку он и не брал его в голову; но теперь!.. Он немедленно вскочил на ноги и позаботился об этом, то есть сменил обои на что-то (по его словам) более мужского характера — повторяющуюся серию того, что ему казалось охотой на лис, примерно как на тех обоях, которые он выбрал в темную комнату внизу, когда ее пол пропесочили от пятен, стены и потолок отскоблили от густо покрывавших их ярких красок, а также заделали полдесятка мест, где их будто бы пинали.

На втором этаже из маленькой комнаты в конце коридора священник убрал печатный пресс, мешанину его шрифта и кипу печатных изделий, в которых не смог ничего разобрать; не то чтобы комната ему требовалась, но он не видел причин иметь печатный станок в ногах узкой кровати. Из комода в другой комнате он выкинул ряд пустых бутылок. Не то чтобы ему требовался комод. Поснимал он и некоторые картины, чья тема не отвечала «веселью» или «уюту», и сослал их пылиться вместе с поврежденной статуей, в которой явно всего этого не было, в чулан, где на ткнулся на мешанину книг и куски темных деревяшек с маленькими битыми зеркальцами на концах, которые принял за остатки необычного багета, хотя и не думал его отреставрировать.

В какой-то момент он открыл маленький чулан и нашел в нем консервы из-под овсянки — ничего, кроме пустых квадратных консервов из-под овсянки от пола до потолка.

Затем книги. В другом чулане он нашел сваленными такие издания, как «Малайская магия» и Li bel lus de Terriftcationibus Nocrumisque Tumultibus в водопадном беспорядке, и тут же с силой закрыл дверь. Из темной комнаты, где главенствовала вышивка БЕЗ КРЕСТА НЕТ ВЕНЦА (ее он отдал дамам «Используй-Меня»), он спас несколько серьезных вещей для собственных полок, где «Вечный покой» Бакстера и «Катехизис» Фишера{435}