Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Тут с ветки по дуге опустилась белая птица, падая, как камень, перед тем как взлететь, и полицейский, уклоняясь от угрозы, швырнул свой вес в сторону, его лошадь на миг заскребла копытами по бетону и завалилась, и падающий бок накрыл Отто, когда он бежал, ничего не видя, к церкви, развернул его и прижал к бетону, лишив сознания.

Стервятник на крыше снаружи недолго хлопотал, вытянув крыло, — нетерпеливо, словно расфуфыренный для встречи сановник, поглядывающий на часы. Затем крыло сложилось несколько криво, словно он не так застегнул мундир и, не замечая этого, птица в нетерпении покачивалась с одной лапы на другую.

На улице снаружи маленький мальчик держал пса, пузом кверху, на изучение женщине. Его мать сказала другой черной, крупнее, — Завтра утром, скоро скоро… Мимо проходили другие черные мальчишки, в мужских шляпах. Карточная игра вернулась на веранду.

Рядом с единственной занятой койкой, в школьном классе, переделанном под больницу, караулило чучело лисы, обнажая в оскале розовый засиженный мухами язык. Врач стоял у койки, глядя на лицо. Там не двигалось ничего, кроме мухи. Она недолго повозилась на щеке, обследовала пещеры ноздрей, поспешила через бинт к расщелине подбородка, с той возвышенности заприметила торчащее вдали изогнутое диво и молча перепорхнула на ухо. Веки затрепетали, плотно зажмурились, словно от воспоминаний о долгой ночи и чуде несуществования, что она допустила: отдых не тела, не души, но шанс для обстоятельств перестроиться — надежда, неумеренная веками опыта, что утро не приносит перемен, лишь возобновление конфликта на тех же условиях. Губы сдвинулись, дважды сложившись на, — Я знаю… Я знаю… и затем поджались, чтобы познать лишь сон, а в нем — оживить обстоятельства благими намерениями, которые уже их принизили в нынешнем бедствии; и затем опуститься, еще чуть ниже, утруждая эти самые благие намерения — замещающие опиаты, трудящиеся в полусознании, чтобы пропасть перед стремлением к снам, снам с бешеным клыком и когтем, пока в темноте росла в подушку его борода.

Муха вернулась преодолеть теплую территорию века, двигаясь с беспечным упорством всего дьявольского, и оба глаза открылись.

— Что случилось?

— Я хотел задать тот же вопрос. Вас только что принесли размазанного, и…

— Мне плохо.

— Что ж, вам и есть плохо, и уже хорошо, что вы это знаете.

— Я вас почти не слышу.

— Вам повезло, что вообще слышите. Никогда не было проблем со слухом?

— Да. Нет.

— Что ж, теперь есть. Может, даже оглохнете на одно ухо, пока не оправитесь. Прямо как Юлий Цезарь, было бы неплохо, а. Кто вы? Вы очень молоды, чтобы заявляться с таким. Я бы даже назвал это трагедией, если бы знал, кто вы.

— Погодите, я… я не могу двинуть рукой.

— Это отчасти потому, что она сломана. Помните, как вчера пытались идти? Простите, что я вам так кричу.

— Но что случилось? что случилось?

— Как пьяница. Шатались по округе, как пьяница. Конечно, может, я бы так не сказал, если бы знал, кто вы. Мы не нашли при вас никаких документов. Только деньги. Деньги. И много.

— Где они?

— Сейчас лежите, здесь безопасно. Столько денег! Но нельзя же сейчас ими разбрасываться. Не будьте нетерпеливы. Да уж, вы на меня посмотрите, вот у меня есть право быть нетерпеливым. Меня сюда прислали помогать этим ниг… местным с их забитыми стоками, а теперь гляньте. Все обещают перевести меня на Барбадос, а сами не переводят. Особый проект по здравоохранению в Барбадосе… Он подошел ближе к окну, выглянул. — Я послал за медикаментами для вас. Конечно я всегда знаю, что в конце концов придется идти самому, а этот татуированный дурень, который должен мне помогать… Тут он крикнул в окно, — Джесси!.. Джесси!.. Вот, видали? Нигде в помине нет. Никчемный, бесполезный, татуированный дурень… конечно я бы его так не называл, если бы он меня слышал. Это уже третий раз, когда я подаю на перевод на особый проект по здравоохранению среди развивающихся… упс! Погодите, не надо на пол. Вот сюда… другое дело. Умммп! Так-то лучше. Вам ведь лучше?

— Но… что… что случилось? Кто вы?

— А что мы с вами оба здесь делаем? Кто вы? Ц ц, простите, что так на вас кричу.

— Но вы… должны объяснить…

— Пожалуй, должен. Врачу не положено обсуждать случай с пациентом, но с кем мне его еще обсуждать? Что ж, после вашего небольшого несчастного случая кое-что началось. Кое-что.

— Что — кое-что?

— Не торопитесь. Кое-что. Может, что-то совершенно оригинальное. Вы слышите шум в ушах?

— Я слышу вас…

— Это мне приходится кричать, а то бы не слышали. Головокружение, тошнота, рвота, шатающаяся походка, — и вы падаете без сознания. Звучит-то не особенно оригинально, верно. Хотите, чтобы в честь вас назвали болезнь?

— Но я…

— Что ж, открою вам секрет. Это может быть и болезнь Меньера. Может. Вы бы на нее согласились, да? А то если это она, назвать ее в вашу честь уже не получится. Посмотрим. Я дал вам чуть-чуть никотиновой кислоты. Вы здесь работаете на фруктовую компанию?

— Нет… нет, я…

— Ничего-ничего, не объясняйте. Я с ними тоже не в ладах, Если бы они знали, что вы у меня здесь, попытались бы забрать.

— Нет, я… сейчас я…

— Так держать. Теперь просто ждите. Если кто-то войдет, хватайтесь за голову и стоните. Я схожу в амбулаторию фруктовой компании и попытаюсь раздобывать вам «Диасал». «Диазсал» или «Лесофак», «Амхлор» или «Гастамейт». Если это синдром Меньера, то вмиг поднимем вас на шатающиеся ноги. Конечно, я-то не знаю, куда вы пошатаетесь, без документов. Как вас зовут? Не получится назвать болезнь в вашу честь, если у вас нет имени.

— Но я… я…

— Меня зовут доктор Фелл. Вот. А вас?

— …Гордон. Гордон. Меня зовут Гордон.

— Хорошо Гордон. Смотрите, чтобы без меня вас не вырвало на пол, Гордон. Гордонит? ц-ц… Поспите Гордон.

— Но вы…

— «Рониакол» или «Драмамин»…

Дверь хлопнула. Снаружи все было тихо, не считая далекого глухого грохота и отступления у мола, где продолжались повторения. Светило солнце.

На коньке жестяной крыши через улицу от окна вышагивал взад-вперед стервятник, заправив крылья назад в виде черной мантии и качая головой вперед, как старик, задумавшийся о деньгах, пока руки беспокойно хватают друг друга под фалдами смокинга. Затем откуда-то старик крикнул сухим птичьим голосом, — Mani… mani…

II

— Мисс Поттер, где Бог?