Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

Фрея перевела взгляд на Отто, но брат ничего не сказал.

– Где герр Грубе? – спросила девушка.

– В городе, – уклончиво ответил Отто. – Отца тоже нет дома, но я сомневаюсь, чтобы он в этом участвовал.

Внезапно Фрея вскочила, схватила скатерть и завесила ею потрет Гитлера, так зловеще смотревшего на них.

Отто тоже поднялся.

– Ты не смеешь это делать. Сними скатерть.

– Грубе никогда бы не повесил этот портрет, не спросив прежде нас, – огрызнулась Фрея. – Герр Гитлер – страшный и жестокий человек. Готова об заклад побиться: за ночным погромом стоит именно он, даже если его самого не было на бульваре.

Отто сорвал с портрета скатерть и, запихав ее под мышку, уставился на сестру.

– Я не желаю больше слышать от тебя таких слов. Неужели ты не понимаешь, что рискуешь?

– Это мой дом. Что хочу, то и говорю! – вспылила Фрея.

– Ну, тогда ты полная дура! – взревел брат.

Леон поднял руки в знак примирения.

– Послушайте, мы все устали и потрясены. Давайте успокоимся, выпьем и обсудим всё поутру.

– Хорошая идея, – поддержала его Виолетта, достав из сумки пачку сигарет.

Отто молча, стиснув зубы так, что заходили желваки, достал из буфета четыре бокала, и Леон откупорил бутылку шнапса. Они все чокнулись, но никто не смог придумать подходящий тост. Поэтому выпили за Германию, что бы каждый из них ни вкладывал в это. В воздухе повисли напряжение и обида Фреи и Отто, разбавленные обоюдной зачарованностью Виолетты и Леона.

Гнев Фреи слегка поутих, но она все еще злилась, чтобы заводить вежливый разговор. Да как только ее брат посмел бахвалиться своим членством в нацистской партии, да еще в такую ночь? И почему они все должны были раболепствовать перед Грубе? Ей следовало воспротивиться сразу, едва появился этот портрет. Но преклонение их постояльца перед странным маленьким человеком, который разглагольствовал и истерил с жутким австрийским акцентом, поначалу показалось ей почти комичным.

– Грядут суровые времена, – чуть позже объявила Виолетта, когда они с Фреей укладывались спать. – Не только для евреев, но и для людей вроде нас – для всех, кто желает мыслить самостоятельно и жить так, как им заблагорассудится.

Фрее польстило, что ее включили в эту группу. Но вместе с тем она вдруг пожалела, что пригласила Виолетту на ночлег. Она не сделала бы этого, если бы знала, что Леон в их квартире. Устыдившись своих недостойных мыслей, девушка поспешила выкинуть их из головы и спросить у гостьи:

– Ты вернешься в Англию?

– О, господи, конечно же, нет, – принялась разминать свои мозолистые ступни танцовщица – почти перед носом у Фреи (они легли на узкой кровати валетом). – Ничего хорошего меня дома не ждет. Только замужество с каким-нибудь занудным существом и годы унылой, беспросветной жизни в перерывах между родами. А я, похоже, не создана для материнства, как и все женщины семейства Фрамли-Чамберс.

– Ты не скучаешь по своим родным?

– Не особо. Моя драгоценная мамаша проводит большую часть года в Южной Африке, а папочка к нам равнодушен.

Они немного помолчали.

– Как ты можешь так жить? – вдруг огорошила вопросом Виолетта.

Фрея не знала, что ответить. Скорее всего, Виолетта имела в виду портрет Гитлера и отповедь Отто. Но… возможно, она подразумевала что-то еще.

– До сих пор удавалось справляться, – в конце концов сказала Фрея. – В любом случае, ничто не идеально. Я могла бы задать тебе тот же вопрос.

– Один-ноль в твою пользу, – рассмеялась Виолетта, нисколько не обидевшись. – Нам всем приходится идти на компромиссы. Но если серьезно, ты не обязана быть обслугой для мужчин всю свою жизнь. Ты должна решить, чего хочешь, и добиваться этого.

Фрее потребовалось время, чтобы заснуть – гораздо позже Виолетты, судя по медленному, ровному дыханию на другом конце матраса. Ее все еще терзал образ Розы Бродски под градом ударов, наносимых дубинкой штурмовика. И эта частная тревога за конкретного человека вылилась в общую тревогу за будущее. Вопрос Виолетты взбудоражил Фрею. Она уже могла себе позволить съем дешевой комнатушки в захудалом квартале, и отец с братом обошлись бы без нее благодаря прислуге. Так что же тогда удерживало ее? Фрея всю жизнь жила в этой квартире, и присутствие матери до сих пор ощущалось в каждой комнате. Съехав, она утратила бы Ингрид снова. И все же… рано или поздно ей придется принять то, что матери больше нет. А воспоминания об Ингрид она сохранит навсегда в своем сердце. Так, может наконец, пришла пора вырваться на свободу?

Глава девятая

Берлин, август 1931 г.

Виолетта, к облегчению Фреи, проспала допоздна. Поскольку их прислуга Хедвига не работала по воскресеньям, она встала пораньше, чтобы заварить кофе, накрыть на стол и приготовить завтрак. Первым появился герр Грубе. Как всегда беззвучно материализовавшийся, он опустился на стул, удостоив Фрею коротким кивком. Она включила радиоприемник, и в тишину комнаты хлынули репортажи о жестокой расправе над евреями, учиненной прошедшей ночью на бульваре Курфюрстендамм.

– Вы слышали об этом? – спросила постояльца Фрея. – Отто и Леона угораздило впутаться, и теперь у Леона синяк под глазом.

– Слышал, – ответил на ее вопрос герр Грубе, и в его тоне Фрея уловила невысказанное удовлетворение. – Разгром начинается.

– То есть вам по нраву жить в городе, где обычные люди, занимающиеся своими делами, подвергаются нападению в присутствии полиции, а та бездействует?

– Я буду счастлив жить в городе, свободном от жидов, – заявил герр Грубе, наливая себе в чашку кофе. – Цель оправдывает средства.

Вскоре к ним присоединился Эрнст, и Фрея поспешила уйти на кухню, чтобы нарезать хлеб, приготовить яичницу и разложить ломтики ветчины. Ей невыносимо было слушать, как отец с Грубе радостно обсуждали заслуженную взбучку, полученную евреями. И она лишь молилась, чтобы они исчерпали эту тему до появления Виолетты. К тому моменту, как Фрея вернулась назад с полными тарелками, за столом уже сидели Отто с Леоном, и атмосфера в комнате стала заметно прохладней. Кожа вокруг левого глаза Леона блестела синевой, как зрелая слива, и парень все еще не мог его открыть.

– Герр Амзель, – заговорил он. – Я всегда чувствовал себя желанным гостем в вашем доме. И вы, и ваша жена – вы оба были неизменно добры ко мне. И с Отто мы дружим со школы. Но есть кое-что, чего вы не знаете и