По воле судьбы - Колин Маккалоу

Но этот лагерь был вдвое больше и занимал две квадратные мили, ибо помимо одиннадцатого легиона Лабиена в нем размещались две тысячи эдуйских конников, в распоряжении каждого из которых имелись две лошади, грум и плюс к тому мул. Животные находились в удобных зимних конюшнях, а две тысячи их хозяев жили в просторных домах.

Лагеря Лабиена всегда были неряшливы, как, собственно, и он сам, предпочитавший воздействовать на людей с помощью устрашения, а не уставной логики. Его не заботило, что из конюшен нерегулярно убирают навоз и что на улицах валяется мусор. Он также разрешал своим подчиненным содержать женщин, и Цезарь не противился этому, хотя и задыхался от вони, исходящей от шести тысяч животных и десяти тысяч немытых человеческих тел. Рим, не имея собственной кавалерии, вынужден был полагаться на рекрутов, не являющихся римскими гражданами. У них были свои законы, и им разрешалось поступать по-своему. Что в свою очередь означало, что пехоте римских граждан тоже разрешали держать женщин. Иначе возмущенные граждане скандалили бы с негражданами, и зимовка превратилась бы в кошмар.

И Цезарь все это терпел. Грязь и страх царили вокруг Тита Лабиена, но он был блестящий полководец. Никто не командовал кавалерией лучше его, разве что сам Цезарь, чьи обязанности генерала не позволяли ему вести кавалерию. Да и с пехотой Лабиен успешно справлялся. Очень ценный человек и отличный заместитель командира. Жаль, что он не мог укротить в себе дикаря. Его наказания настолько прославились, что Цезарь никогда не давал ему дважды один и тот же легион для длительного пребывания в лагере. Парни из одиннадцатого застонали, услышав, что должны зимовать вместе с Лабиеном, и теперь жили одной надеждой на то, что следующую зиму проведут с Фабием или Требонием, командирами строгими, но не спускавшими с легионеров три шкуры.

— Первое, что я сделаю по возвращении в Самаробриву, — напишу Вентидию и Мамурре, — сказал Цезарь. — У меня осталось семь легионов, а «Жаворонок» сильно поредел, потому что за его счет я пополнял потери в других легионах. А мне нужны одиннадцать легионов и четыре тысячи лошадей. Год будет тяжелым.

Лабиен поморщился.

— Четыре легиона зеленых рекрутов? — спросил он, кривя рот. — Это же больше трети всей армии! Они будут скорее мешать, чем помогать.

— Меньше трети, — спокойно возразил Цезарь. — Один легион, который мне нужен, состоит из хороших солдат. Он расквартирован в Плаценции. Ребята, правда, в бою не бывали, но отменно натренированы и рвутся в драку. Безделье так им наскучило, что они могут обернуть мечи против нас.

— Ага! — кивнул Лабиен. — Я знаю, о ком ты. Это шестой легион, набранный Помпеем в Пицене около года назад. Его готовили для похода в Испанию, а похода все нет. Ты прав, Цезарь, парни застоялись. Но командует ими Помпей, а не ты.

— Я напишу Помпею и попрошу отдать их мне.

— И он согласится?

— Думаю, да. В обеих Испаниях сейчас спокойно. Афраний с Петреем без проблем управляются с ними. В Лузитании тихо, в Кантабрии тоже. Я предложу Помпею провести боевое крещение нового легиона вместо него. Ему это понравится.

— Понравится, безусловно. Есть две вещи, которые Помпей никогда не делает. Он никогда не ввязывается в бой, не имея численного превосходства, и никогда не использует необстрелянных ребят. Такой мошенник! — Лабиен помолчал. — Ты восстановишь тринадцатый или тринадцатого вообще не будет?

— Обязательно восстановлю. Я, как и все римляне, суеверен, но добьюсь, чтобы в этой цифре люди видели просто число. — Он пожал плечами. — Кроме того, если у нас появится четырнадцатый легион и не будет тринадцатого, то солдаты четырнадцатого будут все время думать, что на самом деле они из тринадцатого. Я возьму новый тринадцатый под свое начало. И обещаю, что через год все станут считать его номер счастливым. Веришь?

— Когда я не верил тебе?

— Думаешь, наши отношения с треверами испортятся окончательно? — спросил Цезарь, сворачивая на via praetoria.

— Непременно. Они всегда хотели войны, но до сих пор побаивались меня. Амбиориг меня не боится, к тому же он прирожденный оратор. В результате Индутиомар на глазах идет в гору. Я сомневаюсь, что Цингеториг сумеет сохранить свое положение. А нам с тобой и вовсе нельзя недооценивать эту пару.

Сверкнули лошадиные зубы.

— И потому, — продолжил Лабиен, шагая за Цезарем вниз по улице, — я хочу заставить их развязать войну прямо сейчас. Тогда они ее проиграют. И выиграют, если отложат до лета. Амбиориг регулярно наведывается за Рейн, пытаясь заручиться там помощью. Если ему это удастся, к треверам присоединятся неметы, ибо решат, что германцы им более не страшны.

Цезарь вздохнул.

— Я полагал, что длинноволосые галлы умнее. Боги свидетели, я поначалу относился к ним хорошо. Заключал соглашения, думая, что они примут власть Рима. Тем более что у них есть пример. Южные галлы в Провинции сопротивлялись сто лет, но посмотри на них теперь. Они живут гораздо счастливее и богаче, чем тогда, когда грызлись между собой.

— Ты говоришь как Цицерон, — заметил Лабиен. — Они слишком тупы, чтобы понять, что для них лучше, а что хуже. И будут воевать с нами, пока хватит сил.

— Боюсь, ты прав. Поэтому нам нужна жесткость.

Они остановились, чтобы пропустить вереницу грумов, переводящих через улицу лошадей.

— И как же ты собираешься спровоцировать треверов? — спросил Цезарь.

— Мне нужна твоя помощь и помощь ремов.

— Проси — и получишь.

— Я хочу, чтобы все вокруг узнали, что ты собираешь ремов на их границе с белловаками. Скажи Доригу, пусть выглядит все так, словно он срочно посылает в том направлении всех солдат, каких может найти. На самом деле мне нужно, чтобы четыре тысячи ремов тайно собрались в моем лагере. Я буду проводить их ночами — по четыреста человек. Понадобится десять ночей. Но прежде я пущу слух через шпионов Индутиомара, что испуган уходом ремов и сам собираюсь уйти. Не беспокойся, я знаю, кто у нас тут шпионит. — Смуглое лицо его презрительно искривилось. — Все местные девки, их тут полным-полно. Но ни одной из них не удастся передать сообщение о прибытии ремов. На эти ночи ребята одиннадцатого их очень плотно займут.

Цезарь, удовлетворенный, отправился в Самаробриву.

— Никто не может тебя превзойти, — пробормотала довольная Рианнон.

Цезарь лег на бок, подпер рукой голову.

— Я тебе нравлюсь?

— О да. Ты — отец моего сына.

— Им мог бы быть и Думнориг.

Зубы ее блеснули во мраке.

— Нет, никогда!

— Неужели?

Она вытащила из-под себя волосы, и между ними словно бы пролегла огненная река.

— Ты убил Думнорига из-за меня?

— Нет. Он интриговал против Рима, намереваясь вызвать волнения, пока я буду в Британии, поэтому я приказал ему ехать со мной. А он подумал, что я собираюсь убить его вдали от тех, кто мог бы за него вступиться, и убежал. Но я ему доказал, что в случае надобности могу убить его, где хочу, и Лабиен с удовольствием выполнил это. Он не любил Думнорига.