Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Передний двор, когда он вошел, заливало буйство фламенко из радио в домике постоянного сторожа, в стороне и почти скрытом за развернутым весельем недельного белья. И все-таки он расслышал голоса из-за следующих ворот, где его взгляд упал на маленькое каменное распятие, когда он вошел с быстрым взглядом на него и тычком — больше параболой, чем крестом над грудью — из-за вырезанной фигуры, как померещилось на миг, в полном самозабвении танца под сопровождающую музыку. Внутри по обе стороны высились bovedas, в три, четыре, пять полок высотой, украшенные цветами из бус и металлическими венками, иконами и увядшими букетиками, защищающим фотографии битым стеклом, и все — пронумерованные, с именами, с возрастом, застигнутым в младенчестве и детстве, часто — от четырнадцати до двадцати, редко — под шестьдесят. Прямо по курсу стоял отдельный мавзолей, с крестом на крыше, окруженный цепью и четырьмя угловыми столиками с каменными лицами, девочки, женщины, старухи и черепа.

— Ausculta[275]…

— Mira senor… aicе…[276]

Спор на двух языках не имел особого смысла и на одном, и ново прибывший влился как будто с третьим, поскольку один из собеседников был сторожем, к которому он пришел. Второй человеком с лихорадочным взглядом, к которому мистер Як пристально пригляделся из страха, как он признался позже, что он может быть румыном, поскольку его язык звучал как что угодно. (Это оказался позднелатинский, увенчанный всеми усиками и стебельками, что попадались под руку.) Оба размахивали руками, показывая на boveda рядом, где бок о бок были безымянная ячейка и ячейка с ничем, кроме мокрого конца метлы.

— Мой отец не ошибается! вдруг выпалил человек с лихорадочным взглядом.

— А… говорите английский?

— Да, я… вы, кто вы? Слушайте, вы говорите по… вы можете с ним поговорить? Там моя мать, и я… он мне говорит… Вот, поговорите с ним вы. Вот она, я написал ее имя, вот, зачастил он и вручил мятую карточку человеку с шевелюрой, который на нее уставился. — Да, да, там ее имя, она… Что случилось, не можете прочитать?

— Это… это имя вашей матери?

— Да, вы разве не видите? И она…

— Но… что она здесь делает? Как сюда попала? Карточка задрожала, намокла в его ладони. Он потянулся, словно собирался пригладить черную шевелюру, но поднятая рука упала, и он перекрестился, возвращая карточку, и перекрестился вновь.

— Ну как раз это я и желаю знать. Я хочу сказать, на этой ячейке нет имени, нет отметок, невозможно понять…

Затем начал пономарь, и заговорил так, будто уже не мог остановиться: la guerra[277] встречалось чаще всего; после него — los rojos[278]. Все это время мистер Як внимательно разглядывал фигуру рядом с ним, словно привидение или его следы, тонкие губы и нервные моргающие глаза, руки по бокам сжимаются и разжимаются впустую. Мистер Як сам достаточно разволновался, дергал себя за усы под речь пономаря, а потом испуганно прижимая их на место, выискивая на лице рядом какое-то сходство, которое надеялся не найти, тогда как второй просто стоял, моргая со взглядом на неопознанную ячейку, а потом — на сияющее небо, где низко летящие серые облака преувеличивали обширность чистейших синевы и белизны за ними.

— Espana… no hay mas que una![279] ворвалась музыка во дворе, когда пономарь задохнулся, и мистер Як повернулся перевести, — Во время этой их войны пришли эти их красные и перевернули все вверх дном, местами даже открывали гробы и ставили тела повсюду… даже в церкви, говорит, перевернули все вверх тормашками, даже раrrосо, местный городской священник, даже его перевернули вверх тормашками…

— Cono, mira…[280] Пономарь восстановил дыхание, а с ним — и свой поток андалузского воодушевления; но его перебило предложение, оставившее его с круглыми глазами и раскрытым ртом: в конце концов, мистер Як и сам пришел по делу, и теперь, чтобы показать свое спокойствие, начав о нем говорить, потянулся к ближайшей нише сорвать бутоньерку. Разорвать проволочный стебель оказалось непросто, но, договорив, он уже щеголял с пятнистой бумажной розочкой в петлице, а пономарь, хоть и уставился, завороженный, на это веселенькое украшение, как будто не видел его от ужаса услышанного. Даже пачка пятипясетовых купюр, достигшая его руки, не прервала каталептическую позу, хотя и развязала его язык для, — Ya no! Уа по[281]!., и он принялся лопотать о раrrосо и о скором похоронном кортеже, чтобы прислушаться, пока переводил дыхание, и затем скакнуть за угол boveda, показывая, — Уа viene! Ya viene[282]!

И в самом деле, внизу — и пока еще за первым стоянием креста — приближалась торжественная процессия. И все-таки мистер Як как будто не торопился. Он прибавил пономарю еще несколько слов, а потом прогулялся вдоль bovedas, читая возрасты и даты на рядах ячеек, будто выехал за покупками. Бумажная розочка, слегка расползшаяся и пятнами поблекшая от капель дождя, прибавляла лихую нотку к его общей опрятности, так славно округленной плексигласовым воротником. Он бы носил шляпу, если бы не страх, что с ней снимется прическа, и теперь, когда пономарь наблюдал за ними от первых ворот, ветер задрал его волосы, и он за них ухватился. Что до фигуры рядом с ним, то пономарь ранее уже отметил, что его куртка торчит с обеих сторон, как вьючное седло, но промолчал, только таращился, как сейчас — им вслед: со спины, проходя через вторые ворота, они выглядели как два старика.

Похоронная пышность была черной, ее медленно вел по усеянной камнями дороге раrrосо, старик с мальчиками по бокам, несущими штандарты. Лошади несли черные плюмажи на сбруе и черные сети до середины ног, а открытая повозка, которую они тащили, кончалась пиком черного креста над гробом. Сидящий перед ним человек, погонявший лошадьми, и еще один позади, между широкими задними колесами, были в черных шляпах ровно над старыми небритыми лицами, — обшарпанных украшениях, как те, что ждали их выше. Следовавшие за ними люди держали шляпы в руках, головы — склоненными, обступали лошадиный помет, остававшийся дымиться на солнце. Мистер Як перекрестился, трижды, когда процессия прошла мимо.

Поодаль по неровной дороге следовала на велосипеде маленькая девочка в зеленом платье, на котором каталась неуверенными кругами перед двумя спускающимися фигурами и с любопытством на них взглянула, прежде чем медленно поехать перед ними вниз. — Как думаешь, сколько ей? вдруг резко спросил мистер Як, разглядывая ее