Близко-далеко - Иван Михайлович Майский

— да и как иначе? Ведь в составе тред-юнионов, входящих в партию, имелось много несоциалистов, да и социалисты, являвшиеся членами партии, тоже принадлежали к самым различным течениям, вплоть до христианских социалистов, исходящих из евангельского принципа: «Возлюби ближнего, как самого себя». Вот почему, — закончил Маклин, — я и сказал вам, что «Рабочая партия» — это социалистическая партия, но социалистическая по-английски.

— Социалистическая по-английски… — задумчиво повторил Петров и усмехнулся: — Не по-пролетарски…

Но Маклин уже встал и, будто не расслышав реплики Степана, оживленно воскликнул:

— Впрочем, что же мы тут сидим? Увлеклись спорами и совсем забыли о наших дамах. Они, вероятно, сердятся на нас…

Мужчины прошли в гостиную и застали женщин за оживленным разговором о роли медицины в воспитании детей. Таня развивала свою любимую идею, что врач, вместе и наравне с педагогом, должен участвовать в формировании физического и духовного облика ребенка, — это очень важно!

Шел уже двенадцатый час, и после длинного и тяжелого дня гостям хотелось отдохнуть.

Горничная принесла чай — по английскому этикету, знак, что можно расходиться. Да и в самом деле было пора!

Дворецкий Маклина вызвал такси и сопровождал советских гостей до их новой резиденции. Наши путешественники остались довольны отелем «Гиза-Хаус» и сразу почувствовали себя здесь в нормальной обстановке.

Петров открыл окно и выглянул наружу. На небе мерцали крупные южные звезды. С реки веяло сыростью и прохладой.

— А все-таки странные люди эти лейбористы! — с усмешкой сказал Степан, обращаясь к жене. — Марксизма не признают, а считают себя социалистами. Какой же это социализм без марксизма? Одни слова!

Таня рассмеялась и ответила:

— Уж времена такие… Без социалистической этикетки — никуда!

Глава шестая

Три Египта

Каир 1942 года был, несомненно, самым фантастическим городом на земном шаре. Он еще не был Каиром наших дней, столицей свободного и независимого Египта, сбросившего иго империализма, высоко поднявшего знамя национального движения арабов.

Это был старый Каир — монархический и колониальный, в недрах которого только вызревали семена будущего, город необыкновенного смешения времен, эпох, цивилизаций, рас, народов, обычаев и нравов.

На западной окраине города, словно в старинной сказке, жил Египет седой древности: гигантские пирамиды Гиза, загадочная фигура Сфинкса, могилы фараоновой знати, каменные обелиски, статуи, обломки стен и зданий, построенных здесь тысячи и тысячи лет назад…

В светлые лунные ночи, когда современный Каир спал, особенно ярко вставал образ того мрачного и таинственного царства далекого прошлого, к которому так хорошо подходили слова Шелли:

Я встретил путника. Он шел из стран далеких

И мне сказал: «Вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

Из полустертых черт сквозит надменный пламень,

Желанье заставлять весь мир себе служить!

Ваятель опытный вложил в бездушный камень

Те страсти, что могли столетья пережить.

И сохранил слова обломок изваянья:

«Я — Озимандия, я — мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мертвая… И небеса над ней…[9]

Этот Египет древности, Египет пирамид и мумий, давно умер и вместе с тем не умер: струя его крови билась в жилах современного Египта, отблеск его дыхания чувствовался в нравах и обычаях Египта наших дней.

На Мокаттанских холмах и в некоторых других районах города полусказочно жил Египет средних веков, эпохи арабского завоевания и господства Магомета: старинные мечети с остроконечными минаретами, цитадель, окруженная каменными стенами, море маленьких подслеповатых домиков и особенно главный базар — яркий, пестрый, шумный, настоящий базар восточного средневековья.

Этот базар играл огромную роль в жизни египетской столицы еще и теперь, в 1942 году. Собственно, это был целый город, точно соскочивший со страниц «Тысячи и одной ночи», город узеньких, тесных, остро пахнущих улочек, кривых переулков, темных тупичков, неожиданных перекрестков; город без плана и порядка — лабиринт лавок, лавочек, ларьков, палаток, лотков, мастерских; город, стихийно выросший на протяжении веков, похожий на тесто, которое вылезло из квашни и широким, бесформенным пятном растеклось во все стороны.

И в это царство далекого прошлого кое-где грубо врывалась современность: каменные здания, большие магазины…

И чего-чего только не было на этом базаре! По обе стороны узеньких улочек, где подчас трудно было, встретившись, разойтись, теснились тысячи лавочек и ремесленных предприятий, если только можно назвать предприятием крошечный балаган, в котором на виду у всех лежит десяток щеток и сидят, поджав под себя ноги, два кустаря. Здесь торговали всем — финиками, седлами, тканями, бумагой, драгоценностями, медными сосудами, трубками, птицами, оружием, платьем, животными, приворотным зельем. Здесь не только торговали: корзинщики плели корзины, медники ковали блюда, столяры изготовляли столики с инкрустациями, портные шили костюмы, пекари поджаривали лепешки, сапожники тачали ботинки, парикмахеры стригли и брили, писцы писали челобитные и доносы, «врачи» пускали кровь и лечили какими-то странными снадобьями. Тут же ростовщики принимали в заклад и меняли деньги, заклинатели змей тихо посвистывали на своих дудочках, какие-то темные старухи гадали о прошлом и будущем… Стучали молотки, ухали кузнечные горны, звенели пилы, визжали напильники, скрипели перья, шипело сало, кричали торговцы, противно кричали ослики, завывали бродячие собаки… И все это сливалось в пеструю, дикую симфонию, которая целый день висела над базаром.

А люди! Сколько тут было людей! Мужчины в чалмах, с белыми бородами и в длинных халатах; нищие, с причитаниями протягивающие руку к прохожим; калеки, показывающие прохожим свои язвы и уродства; дервиши и богомольцы, громко бубнившие молитвы; стайки полуголых детей всех возрастов, как воробьи перелетавшие с места на место; старые и молодые женщины в пестрых одеждах и каких-то подобиях паранджи. Египтянки 1942 года закрывали верхнюю часть лица — от волос до кончика носа — черной сеткой, но такой прозрачной, что сквозь нее хорошо виднелись черты лица. Каирские модницы прикрепляли к сетке у переносицы кусочки ярко отполированного золота. Так получалось, что одновременно и есть паранджа и нет паранджи, а скорее всего, есть не паранджа, а украшение.

Многие говорили: «Большой базар — это сердце Каира». Но если Большой базар был подобен сердцу, то десятки тысяч людей, которые непрерывным потоком двигались по его темным