Лоуренс Аравийский - Томас Лоуренс

Это известие побудило нас к немедленным действиям. Мы нагрузили наших верблюдов и пустились в путь через волнистые возвышенности этой части сирийского плоскогорья.

Мы ехали всю ночь. Когда наступил рассвет, мы спускались к гребню холмов между Батрой и Абу эль-Лиссаном. На западе перед нами открывался чудесный вид на зелено-золотую равнину Гувейры, а дальше — на красноватые горы, скрывающие от взоров Акабу и море.

Гасим Абу-Дамейк, глава клана даманийе, беспокойно поджидал нас, окруженный своими отважными соплеменниками. Кровавые следы вчерашнего сражения еще видны были на их серых напряженных лицах. Они с глубокой радостью встретили Ауду и Насира.

Мы наспех выработали план и приступили к его осуществлению, сознавая, что не сможем двинуться вперед к Акабе, пока ущелье занято врагом. Если только мы не выбьем его оттуда, наши двухмесячные усилия и риск окажутся напрасными, не принеся даже первых плодов.

К счастью, непредусмотрительность неприятеля дала нам неожиданное преимущество. Они заснули в долине, тогда как мы, оставшись незамеченными, окружили их широким кольцом в горах. Мы начали спокойно обстреливать турецкие позиции под склонами утесов, надеясь выманить их оттуда и спровоцировать нападение на нас. Между тем Заал с несколькими верховыми поехал и перерезал на равнине телеграфные и телефонные провода, ведущие в Маан.

Такое положение продолжалось весь день. Стояла ужасная жара, сильнее, чем я когда-либо испытывал в Аравии, а наше беспокойство и постоянное передвижение делали ее еще более непереносимой. Даже некоторые из крепких арабов валились с ног от беспощадных лучей солнца и либо отползали, либо их оттаскивали под утесы, чтобы они пришли в себя в тени.

Мы перебегали с места на место, чтобы подвижностью заменить нашу малочисленность. Дыхание перехватывало от отвесных склонов гор, которые были так круты, что мы задыхались, взбираясь на них, а травы во время нашего бега обвивались, словно руки, вокруг наших ног и мешали нам. Острые камни известняка ранили нам ноги, и еще задолго до вечера при каждом шаге мы оставляли на земле кровавые следы.

Наши винтовки так раскалились от солнца и стрельбы, что жгли нам руки, и каждый залп доставлял нам тяжелые страдания. Утесы, на которые мы бросались для прицела, обжигали нам грудь и руки, и вскоре кожа с них сползала лохмотьями. Жгучая боль вызывала жажду. Но вода у нас была редкостью. У нас не было людей для доставки ее в достаточных количествах из Батры.

Мы утешали себя сознанием, что в замкнутой долине неприятелю было еще жарче, нежели нам в открытых горах. Мы все время беспокоили турок, не давая им возможности ни двигаться, ни собираться в отряды, чтобы сделать против нас вылазку, с наименьшим для нас уроном. Быстро передвигаясь с места на место, мы не могли служить мишенями для их винтовок. Мы лишь смеялись над их маленькими горными орудиями, из которых они нас обстреливали. Снаряды пролетали над нашими головами, разрываясь в воздухе позади нас.

Как раз после полудня меня хватил солнечный удар, или, вернее, я притворился, что он меня хватил, ибо я смертельно устал от всего и перестал обо всем заботиться. Я заполз в какую-то впадину, где стояла мутная лужица грязной воды, и намочил в ней свое платье. Ко мне присоединился Насир, задыхавшийся, как загнанное животное. Его губы потрескались и кровоточили. За ним стремительным шагом появился и старый Ауда. Его глаза были налиты кровью и вытаращены, а возбужденное лицо его было все в желваках.

Он саркастически усмехнулся, увидав нас лежащими, растянулся в поисках прохлады под насыпью и грубо буркнул мне хриплым голосом:

— Ну, а что с племенем хавейтат? Все болтают, а никто ничего не делает?

— В самом деле, — грубо кинул я в ответ, так как я был сердит на весь мир и на самого себя: — Они часто стреляют, но редко попадают в цель.

Ауда, позеленев и задрожав от ярости, сорвал с себя головную повязку и швырнул ее на землю подле меня. Затем он помчался, как помешанный, обратно на гору, сзывая своих людей громоподобным голосом.