Школа плоти - Юкио Мисима

Она чем-то походила на бриллиант в своем кольце. Этот благородный трехкаратный камень ей подарила на свадьбу покойная мать, и Таэко смогла уберечь его от конфискаций военных лет. К сожалению, огранка была старинная, но это не мешало ей носить кольцо на вечеринках и приемах. К тому же с годами бриллиант обрел особую элегантность, которая лишь укрепляла уверенность Таэко в том, что патина времени – единственная ценность.

– Ну как тебе? – спросила Нобуко, указав взглядом на пианиста, чтобы привлечь к нему внимание Таэко.

– Такой… немного Ален Делон.

Парень был молодым и светлокожим. Как это часто бывает с пианистами, взгляд его рассеянно блуждал по сторонам, словно колышущиеся в воде водоросли. И никакого намека на улыбку.

– Слишком самоуверенный. Совсем не мой тип! – категорично заявила Судзуко.

– Принесите ему что-нибудь выпить, на его вкус, – подозвав официанта, велела Нобуко.

Пианист как раз доиграл композицию, и она громко зааплодировала.

Нобуко хотелось поднять бокал вместе с ним, пусть и издалека, но молодой человек не взял предложенный напиток и лишь слегка склонил голову в знак признательности. Он оставался все таким же невозмутимым, даже не улыбнулся.

– Ну и ну, какой гордый Шопен! – с иронией сказала Таэко.

Подруги перебрались из бара в ресторан, уселись за столик и сразу же завели легкомысленный разговор, используя понятные только им слова.

Когда принесли меню размером с настенный календарь, все три с серьезным видом принялись его листать и на время замолчали. Здесь не было мужчин, которые могли бы сделать за них заказ, что еще больше подчеркивало их самостоятельность и независимость.

– А что, блюд, от которых не толстеют, в этом меню нет? – спросила Судзуко.

Она единственная из них трех всерьез обеспокоилась фигурой. Нобуко по сравнению с ней казалась худой как палка, а Таэко сохраняла идеальную форму благодаря регулярным тренировкам.

– Как насчет салата?

– А я закажу бефстроганов, – с величественным сочувствием сказала Таэко.

– Кто это тут у нас? Вся троица в сборе! Очередной плановый слет «Клуба списанных красавиц», а? – К их столику подошел хозяин ресторана.

– Ты, наверное, хотел сказать «писаных»? Вот нахал!

Фамилия хозяина была Кайдзука, и они все дружили больше двадцати лет. С Таэко у него даже случился короткий роман в Хаконэ, еще до ее замужества. Теперь же он больше общался с Судзуко, поскольку они оба занимались ресторанным делом. Кайдзука происходил из хорошей известной семьи, но после окончания университета не смог удержаться ни на одной работе. Его все еще деятельный, преуспевающий отец в конце концов смирился с судьбой, дал сыну-неудачнику денег на открытие ресторана «для души», и на этом поприще Кайдзука впервые оказался как рыба в воде.

В этом году ему исполнилось сорок, и он сохранил старомодный довоенный шарм и замашки ловеласа. Он не мог заставить себя изображать мрачного красавца или крутого парня и уже почти выбыл из игры, но его удивительное обаяние до сих пор привлекало молодых наивных девушек. Кайдзука носил галстук даже в летнюю жару и поклялся, что никогда в жизни не наденет джинсы, – что, впрочем, и так уже было ему не по возрасту.

Трех подруг связывала с ним давняя дружба, и ни один их разговор не обходился без веселого подтрунивания. Все четверо делились историями о своих любовных похождениях, обменивались новостями и шутили, как старые боевые товарищи, которые провели немало времени в одном окопе.

– Что насчет вина? Может, возьмете божоле?

– Прекрасно! Ты тоже присоединяйся, без тебя разговор не пойдет.

– Ну еще бы! Я вижу, дамы, здесь не хватает мужчин!

4

Должен ли критик быть снисходительным? Или в такой работе важнее нетерпимость? Как бы то ни было, Нобуко, кинокритик и критик моды, единственная из трех способная к быстрым и независимым суждениям, всегда видела соринку в чужом глазу, не замечая бревна в своем, и в самой глубине души оставалась не лишенной мелочности пуританкой.

Каждый раз, когда Судзуко восхищалась откровенными высказываниями Таэко, Нобуко досадливо хмурилась.

– Ну как там твой студент из университета K.? – спросила Судзуко.

Таэко принялась рассказывать так воодушевленно, что едва не опрокинула высокую свечу, стоявшую перед ней на столике:

– Мальчишке не хватает дикости, вот что я вам скажу. Звериной дикости! Кстати, я думаю, он подошел бы тебе, Нобуко. У него уже было две или три женщины, но он никак не может избавиться от навязчивой идеи о «девственности» и слишком зациклен на сексе. В общем, девочки, он все больше меня раздражает. Похоже, эти мальчики из хороших семей ни на что не годятся.

– А как же я? – спросил Кайдзука, единственный мужчина в их компании. – Я ведь тоже из хорошей семьи, хотя, поверьте, очень этого стыжусь.

– В твоем возрасте, дорогой, не важно, из хорошей ты семьи или из плохой. Я говорю о молодых парнях, понимаешь? О молодых.

– Как тут не понять.

– Сначала он думал, что я полностью в его власти, и вел себя самоуверенно. Это было очень мило, и я позволяла ему тешиться иллюзиями. Но со временем он начал нервничать, сомневаться – сначала в себе, а потом и во мне. А я больше всего ненавижу в мужчинах, когда они не умеют сохранять достоинство или хотя бы делать вид, что все хорошо. Для такого и нужна грубая, дикая сила, некий… как бы сказать… налет врожденной порочности. До сих пор я никогда так остро не чувствовала нехватку этого. Что касается «сэ», – («сэ» на языке трех подруг означало «секс»), – с ним все было нормально. К тому же он регбист, и у него отличное тело. По правде говоря, терпеть не могу дряблые мужские тела. Все мышцы должны быть упругими, эластичными, напряженными, как сжатая пружина… Кстати, как у тебя с этим? – спросила Таэко и, ничуть не стесняясь, приобняла Кайдзуку и пощупала его бицепс. – Настоящий зефир!

– Женщины говорят, что, когда я их обнимаю, они словно погружаются в теплую ванну. Им это нравится, между прочим.

– Да ну! Единственное, что тянет их к тебе, – мазохистское стремление к моральному падению, которое живет в сердце каждой молодой девушки, – заметила кинокритик Нобуко.

– Ну не знаю, не знаю. Моральное падение, деградация – называйте как угодно, – но, судя по всему, есть во мне что-то от турецкого султана.

Высказавшись, Таэко,