Кремль - Иван Наживин

И когда среди ликующих толп москвитян Иван во главе блестящей свиты проезжал мимо хором Данилы Холмского, князь Василий поднял глаза на окна светлицы: ах, как он ждал этой минуты!.. Но ее не было. И больно укусила змея за сердце… У ворот княжеских стояла нищая братия – у князя щедро подавали, – а среди них Митька Красные Очи. «Так вот и в жизни всегда… – горько подумал князь Василий. – Сердце ждет Бог знает какой радости, а находит нищего урода…» И пока были видны хоромы Холмского, он все назад в седле оборачивался. Но ее не было: Стеша боялась себя и пряталась от тяжкого искушения, против которого она была уже бессильна…

Духовенство славословило великого князя. Вассиан Рыло притих и никуда глаз не казал. Но были все же и недовольные. «Воздай Бог каждому по делам его, – писал летописец, – а видно, лучше мы любим жен своих, нежели защиту Церкви Православной. Кто спас нас от погибели? Бог да Пречистая Богоматерь Его да угодники Божии…» Философам же сразу открылся смысл… флорентийской унии и гибели Византии: оказывалось, что у греков испортилась вера, и за это Господь и предал их в руки нечестивых агарян, русские же на унию не согласились – то есть они, собственно, в лице митрополита Исидора согласились, но это в счет не шло, – и вот в награду за это Москва избавилась от татарского ига. Следовательно, мудро заключали они, истинное благочестие, находившееся сначала в Риме, а потом перешедшее в Царьград, второй Рим, ныне сияет паче солнца в Москве, Риме третьем, и последнем…

– Что за голова!.. – восторженно говорил о великом государе инок Белозерского монастыря Данила Агнече Ходило дружку своему, иноку Иосифу, который уже положил основание собственному монастырю под Волоком Ламским. – Ну, чисто вот ведун какой!..

Но стоявший рядом с ним инок Вассиан, тоже из Заволжья, маленький, иссохший, с колючими, злыми глазенками, прозванный иноками Рогатой Вошью, только презрительно поджал сухие губы.

– Ну, тожа!.. – проговорил он. – Вон стены да стрельницы чуть не до облаков возводит, а скоро свету конец.

– Да… – покачал головой Данила. – Поглядишь в пасхалию-то, поджилки трясутся…

– Так для чего же и вся суета сия со стенами? – сказал Вассиан. – Всуе мятется земнородный, как говорится.

Но Данила Агнече Ходило уже обиделся.

– А ты что, учить великого государя будешь? Строит – значит, надобно. Что ся главою мниши, нога сый?.. Ты мниши словами мудрости всех удивити, а то только телчне вещание…[23]

Москва шумела. Но в стороне от ликующих стоял Василий Патрикеев. Образ Стеши, фряжской Богородицы, не покидал его сердца ни днем ни ночью. И горько дивился он на себя: почему другим выпадают и радости, а для него жизнь горька, как полынь?.. И только внезапный отъезд князя Андрея – они с ним почти не встречались теперь – говорил ему, что, может, судьба втайне готовит и ему какую-то радость…

А Москва, снегами уже чуть не до коньков занесенная, вся звенела ребячьими голосами:

Коляда, Коляда,

Пришла Коляда

Накануне Рождества!..

Мы ходили, мы искали

Коляду святую

По всем дворам и проулочкам,

Нашли Коляду

У Петрова-то двора.

И вдруг, среди всего этого праздничного шума веселой Москвы, в душе князя Василия все осветилось мыслью: «Подлинного в жизни только счастье…» И слишком он уж много раздумывает тогда, когда нужно действовать. Может быть, и она мучается… И снова вспомнилась она ему так, как он видел ее у окна светлицы, и буйное сердце его запело сразу радостную песнь победы и счастья.