Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Очень жалко, что типа вам приходится разыгрывать ребенка и типа учиться всему заново типа ходить в туалет но ух о главном-то мы позаботились правильно я говорю, и ух если я вам отплатил убедив на операцию когда мы разговаривали в тюрьме, ух вы знаете как я прям ценю как прям вам обязан и все такое, и вы наверняка знаете что я-то не подумал про вас ничего плохого когда это случилось, будто вы преступник и всякое такое, просто где-то что-то не так и вы не виноваты а есть хорошее научное объяснение, так что если я вам отплатил этим и тем, что усердно учусь и всякое такое, тогда видать это лучшее чем я могу показать как ценю все, что вы для меня сделали и всякое такое, и я прям учусь каждую минуту, как вот вчера вечером когда пришел друг с билетами на какой-то концерт пока я учился и все уговаривал меня пойти а я сказал нет.

Очень истинно ваш,

Эдди

P.S. Прилагаю что увидал тут в газете про человека, который был фальшивомонетчик которого ловили уже давно, видать тоже был в этом хорош а это просто показывает что где-то что-то было не так, типа нашли его в гостинице как бы в Испании и по ходу он там покончил с собой, так что видать о главном-то мы позаботились правильно я говорю, как бы если фальшивомонетчикам приходится вот так покончить с самими собой, а это единственное, в смысле возвращать жизнь после смерти, чего наука еще не придумала, но мы над этим работаем.

Дорогой друг… прочитала на открытке миссис Синистерра,

Мы еще не получили от вас ответа о пластиковой газетной вырезке, которую недавно вам присылали. Если хотите оставить себе эту «перманентированную» вырезку, просто вышлите один доллар в надписанном конверте с маркой, приложенном для вашего удобства, или отправьте платеж по почте с этой открыткой, приложенной для правильной идентификации.

Мы можем получить новые копии этой статьи или заметок из других газет и перманентировать их для вас в пластмассе по цене $1,00 штука. Если можете сами поместить вырезки в рамочку, плата составит только 75¢ штука. Благодарим за вашу любезность и поддержку.

«Мементо Ассошиэйтс»

Она порвала открытку пополам и поднялась по лестнице одна. Войдя, с минуту держалась за край наклонной раковины, ссутулившись как от боли и подняв голову, прислушиваясь; она повернула пластмассовое колесико на коробочке, приколотой к висящим мешком складкам груди, все еще с поднятой головой, словно прислушиваясь. Потом подошла к аптечному шкафчику у раковины, открыла и вернулась в обычное настроение. — Ты!., окликнула она. Откуда-то раздался неприветливый звук отклика. — Ты взял мой… Потом она замолчала и приложила ладонь ко лбу.

«Ловко, трогательно, неподдельно, одновременно жестко и сострадательно… нечасто извлекаешь из автобиографии столь удовлетворительный опыт». «Рассказано со свежей чуткостью, сочетающейся с мастерскими наблюдениями, в стремительном и в то же время спокойном темпе…» «Волнующий стиль повествования, который глубоко трогает в моментах мгновенно узнаваемого пафоса и вдыхает воспоминания о прозрениях житейского опыта в великие истины, достойные едва ли не автора „Исповеди“{532}…» — И вы хотите сказать, все это рецензии на вашу книгу?

— Да, да, сказал мистер Феддл с готовностью, выхватывая обратно газетные ленточки и возвращая их в книгу у себя под мышкой. Он встретил сутулого критика в зеленой шерстяной рубашке бредущим по Шестой авеню, как по глубокому снегу, с собственной тяжелой книгой под мышкой, готовым войти к портному, чтобы пришить две пуговицы на штаны. — И как же я ее тогда не видел?

— Она вышла. Вышла, вышла только что, сказал мистер Феддл, отступая.

— Я думал, у вас стихи, как же тут тогда написано…

— Поэтическая автобиография, быстро ответил мистер Феддл.

— Как же тогда на всех рецензиях сверху оторвано название?

— А, а это мое… просто скромность…

— Вы-то и скромный? Только не надо мне… это она? У вас под мышкой, она? Дайте посмотреть.

— Да, но… сигнальный экземпляр, сказал мистер Феддл, отступая еще дальше, выдвигая книгу из-под мышки, чтобы показать на обложке только свое имя.

— Ну-ка, дайте посмотреть, вы… ну ладно, бестолочь старая, и не надо, не хочу это видеть.

— Но вы… даже не угостите стаканом пива?

— Иди давай, бестолочь полоумная. Что я, не знаю, что это за рецензии? Что я, не знаю, о какой они книге?

— О так вы… ее читали? беспомощно спросил мистер Феддл.

— Нет, но знаю сукина сына, который ее написал, сказал критик, отворачиваясь, к портному, где нашел своего друга, малорослого поэта, беcштанно сидящего в кабинке высотой по пояс.

— Ты что здесь делаешь?

— Чиню молнию в ширинке.

Критик расстегнул пояс и сел в соседней кабинке. — Вот старая полоумная бестолочь, сует мне рецензии на книгу Ансельма, хочет сказать, будто она его. Ансельм…

— Ансельм, крепко же его взяла Церковь. Смеюсь каждый раз, как о нем вспомню, ушел из мира — и его сделали рекламным агентом монастыря. А уж какую важность на себя нагоняет, когда рассказывает, каким, мол, грешником был, тащит себе в поддержку всех святых от святого Августина до святого… какого-то там еще святого, Господи, рекламный агент лидера духовной отрасли. Чем у тебя сегодня кончилось в суде?

— Этот выскочка клянется, что в жизни меня не встречал, а значит, разве он мог написать обо мне в романе. Но мы доказываем, что он взял эпизодцы прямо из моей жизни…

— А тебе они на кой?.. Вышел портной с наброшенными на руку штанами. Поэт надел штаны, а критик снял. — Скажи ему поторопиться, мне еще надо в Аптаун, встретиться с тем, кто откашляет деньги на новый журнал.

— Не могу же я ехать без штанов, Господи. Дай ему хоть пару минут, пуговицы пришить.

И потом они затихли, каждый — наклоняясь вперед, все ближе и ближе, чтобы пронзить книгу второго взглядом близорукого узнавания. — И ты это читаешь? спросили оба одновременно, отшатнувшись в удивлении.

— Нет. Просто рецензирую, сказал высокий, снова сутулясь в зеленой шерстяной рубашке. — Паршивые двадцать пять баксов. Убью на это сегодня весь вечер. Ты же это не купил, правда? Господи, и за сколько? И какого черта они решили,