Серена - Рон Рэш

Пембертон вынул бумажник и, протянув Кэмпбеллу пятидолларовую купюру, объяснил, что от него требуется.

Той ночью Пембертону приснилось, что они с Сереной охотятся на том же лугу, где убили медведя. Создание, скрытое в далекой лесной чащобе, издало короткий жалобный вопль, похожий на плач. Пембертон решил, что кричит пантера, но Серена возразила: нет, это младенец. Когда же Пембертон спросил, не стоит ли им отыскать ребенка и вынести из леса, жена лишь улыбнулась: «Это младенец Гэллоуэя, а не наш».

Глава 13

Она и забыла, как много едят лесорубы: похоже на поддержание огромного костра, который сжигает дрова быстрее, чем успеваешь их подбрасывать. Рейчел работала в раннюю смену – наиболее тяжелую, потому что завтрак был самой плотной трапезой в лагере. Каждое утро она зажигала фонарь и передавала Джейкоба заботам вдовы Дженкинс, после чего шла на станцию и на поезде ехала в лагерь, где оказывалась в половине шестого, чтобы помочь накрыть длинные столы, раскладывая вначале жестяные ложки-вилки, а потом расставляя кофейные кружки, тарелки из толстого фарфора и блюда, которые вскоре наполнялись едой. Все это время в разверстых зевах печей ревело пламя, жадно поглощая дрова гикори; их тепло сквозь тонкие перегородки передавалось двум одинаковым плитам-чугункам фирмы «Бартон», за дверцами которых поднималось и румянилось хлебное тесто, а на широких конфорках дребезжали крышками и, как перегретые моторы, исходили паром кастрюли. Кухню постепенно наполняли дым и тепло; вскоре в ней делалось влажнее и жарче, чем в самый знойный июльский полдень, и кожа снующих туда-сюда кухонных работников начинала маслянисто лосниться от пота. Затем с широченных печных решеток появлялись сами блюда: их разливали из пяти– и десятигаллонных кастрюль, снимали и отскребали с черных сковород размером с диски тракторной бороны. Галлоновые миски наполнялись мочеными яблоками, жареным картофелем, кукурузной кашей и овсянкой, соломенные корзины – толстыми хлебцами, большие блюда – горами оладий и песочного печенья, а блюдца поменьше – маслом. Выносились и квартовые банки с ежевичным вареньем. Напоследок шло главное: подносы с исходящими паром кувшинами кофе, горшочками сливок и обязательными сахарницами, хотя почти все рабочие предпочитали кофе черный и несладкий.

Несколько мгновений все застывало в ожидании: повара и кухарки, длинные деревянные скамьи, тарелки, вилки и чашки. Затем главный повар брал молоток и ударял по трехфутовому отрезку железнодорожной рельсы, подвешенному у входа. Входили бригады лесорубов, и в течение пятнадцати минут мужчины почти не разговаривали друг с другом, и уж тем более – с Рейчел или другими работниками кухни. Они махали рукой, указывая на опустевшие миски и тарелки, и при этом дожевывали последние куски. По истечении пятнадцати минут удар гонга призывал их на работу. Лесорубы уходили так стремительно, что казалось, будто оставленные ими вилки и ложки еще хранят легкую вибрацию наподобие кругов от брошенного камня, расходящихся по глади пруда.

Со столов сразу же убирали, но мытье посуды и приготовления к следующей трапезе откладывались до той поры, пока не поедят сами работники кухни. Эти минуты Рейчел всегда считала самыми лучшими за целый день. Шанс перевести дух после утренней суеты, связанной с кормлением людей, и просто поболтать с кем-то из товарок – этого она ждала с особым нетерпением, месяцами изнывая от желания поговорить хоть с кем-то, кроме вдовы Дженкинс. Но теперь выяснилось, что Бонни вышла замуж и переехала в Южную Каролину, а Ребекку уволили. Пожилые кухарки и прежде редко с ней общались, а теперь тем более. Сменившая Ребекку женщина по имени Кора Пинсон из Грасси-Болд тоже не отличалась особой приветливостью, но хотя бы была помоложе остальных и работала совсем недолго. После трех одиноких завтраков Рейчел поставила свою тарелку туда, где уже устроились Кора с Мейбл Соррелс.

– Не против, если я присяду? – спросила Рейчел.

Миссис Соррелс молча разглядывала ее, словно не считала девушку достойной ответа. Кора Пинсон ответила за них обеих:

– Я рядом со шлюхами не сижу.

Женщины подхватили свои тарелки и, гордо развернув плечи, перешли за другой стол.

Усевшись, Рейчел уставилась в тарелку. Ей было слышно, как другие работницы принялись судачить о ней, не утруждаясь понизить голос. «Давай ешь, будто тебя это не ничуть не задевает», – велела она себе. Откусила хлебец, пожевала и проглотила – по вкусу точь-в-точь опилки. Затем воткнула вилку в кусок моченого яблока, но не поднесла ко рту, а просто смотрела. И даже не замечала Джоэла Вона, пока тот не поставил прямо напротив Рейчел собственную тарелку. Стащив с себя короткое драповое пальто в сине-черную клетку, юноша накинул его на спинку свободного стула.

– Не обращай внимания на этих старых кошелок, – посоветовал девушке Джоэл, отодвигая стул и садясь. – Каждое утро я вижу их на заднем дворе, когда они тайком собираются пожевать табачку. Не хотят, чтобы проповедник увидал, как мерзкие бурые слюни текут у них по подбородку.

Он говорил достаточно громко, чтобы женщины услышали.

Рейчел опустила голову, но на губах у нее заиграла улыбка. Кора Пинсон и Мейбл Соррелс оскорбленно вскочили и с подносами удалились на кухню. Джоэл снял серую кепку, обнажив копну вьющихся ярко-рыжих волос, которые так и оставались нечесаными все то время, что Рейчел его знала.

– А этот твой мальчонка тянется к небу, как кукуруза в июне, – заметил юноша. – На воскресной службе в церкви я и не понял бы, чей он, не возьми ты его на руки. Даже не представлял, что дети так быстро растут, хотя откуда нам, парням, знать такие вещи?

– Я и сама была без понятия, – призналась Рейчел. – Похоже, я вообще мало что смыслю в детях.

– Он крепкий и здоровый. Выходит, твоих познаний вполне достаточно, – успокоил ее Джоэл, кивнул на тарелку Рейчел и поднял вилку со стола. – Ты бы тоже поела.

Опустив глаза, парень заработал вилкой – так же споро и сосредоточенно, как и лесорубы. Рейчел смотрела на него, поражаясь, до чего сильно он изменился, сумев остаться прежним. В детстве Джоэл уступал большинству мальчишек ростом, но со временем догнал их, став не только выше, но и крепче, и шире в плечах. Теперь он превратился в мужчину, над губой