Во дни усобиц - Олег Игоревич Яковлев

сардиной, тунцом, скумбрией, фруктами, шёлком, который поступал из глубин Азии по караванным дорогам. Но Олег, глядя на величественные суда, не мог забыть, что на одном из них привезли сюда, захватив привычным для ромеев способом – обманом – его самого, подобно товару в сложной запутанной политической игре, и спрятали, сокрыли от всего мира. С горькой усмешкой вспоминал теперь князь случавшиеся с ним первое время приступы ярости, когда хотелось крушить всё, что попадало под руку, и мстить за свой позор, своё унижение и бесчестье. Ярость сменило отчаяние, горькое осознание безысходности положения, но и оно прошло со временем, уступив место тупому равнодушию. Олег уже смирился и не верил, что сможет покинуть этот зелёный цветущий остров, эту красивую золотую клетку. Два года – немалый срок для того, чтобы осмыслить прожитую жизнь, но Олег старался не думать о прошлом, оно представало перед ним как нечто давно и безвозвратно потерянное, как золотая номисма, упавшая в морские волны. Тихо, неприметно для других и бесславно придётся доживать ему свой век на унылом каменистом берегу, в одиночестве и тоске. Не знал Олег, что готовит ему Провидение…

Однажды после обеда, в жаркий солнечный день базилевс Алексей Комнин решил просмотреть старые грамоты, те, что принадлежали ещё его предшественникам – Михаилу Дуке и Никифору Вотаниату. Уже прошло около двух месяцев с того дня, когда Алексей вступил на престол, но никак не доходили у него руки до этих грамот – жизнь заставляла его непрестанно пребывать в трудах и суете.

В прохладе тенистой беседки император принялся со тщанием изучать полувыцветшие буквы на красном пергаменте. Какая-то грамота выпала из стопки и с лёгким шелестом, будто опадающий осенний лист, упала у его ног. Базилевс не поленился, поднял её и с любопытством вчитался в уставные строки.

«А этого Олега, который сидит в Таматархе и плетёт нити заговора против друзей и союзников наших, просим взять в Ваши, автократор, руки».

Комнин нахмурил тонкие брови и в задумчивости откинулся на спинку кресла.

«Грамота русского архонта Всеволода базилевсу Никифору. Что за этим кроется? Олег. Я, кажется, слышал такое имя. Таматарха, по-русски Тмутаракань… А, вспомнил. Люди Вотаниата захватили русского архонта и выслали на Родос. Тогда многие в империи терялись в догадках, почему в этом деле нужна была такая спешка. И вот ответ. Олег чем-то мешал Всеволоду. Но чем? Наверное, в Киеве испугались его возможного усиления в Тмутаракани. Этого же боялся и Вотаниат. Что же? О будущем пленника следует позаботиться».

Базилевс велел немедля вызвать к себе главного примикария Татикия.

Статный, наголо бритый вельможа с продолговатой яйцевидной головой и золотым протезом вместо носа упал ниц перед императором. Алексей повелительным жестом поднял его и, указывая на грамоту, спросил:

– Не получал ли ты вестей из Херсонеса[149] о руссах, имеющих колонии по соседству с моей Тавридой?

– Великий базилевс, я получаю такие вести. Наместник в Херсонесе очень обеспокоен появлением в Таматархе братьев-князей Володаря и Давида, сына Игоря. Первый из них – сын доставившего нам много хлопот архонта Ростислава, от которого лет пятнадцать назад Господь Промыслом Своим избавил наши смиренные головы. Наместник писал мне, что, по некоторым сведениям, Володарь и Давид посылают гонцов к куманам[150] и касогам[151] и подговаривают их напасть на Херсонес и Каффу.

– Так. Довольно! – Раздражённо взмахнув десницей, император прервал витиеватую речь Татикия. – Эти братья опасны для империи. Сегодня же ты поплывёшь на Родос, там уже два года томится русский архонт, некто Олег. Привезёшь его в Константинополь. Надо будет помочь ему собрать сильное войско. Пусть потом плывёт в свою Таматарху, и чем скорее, тем лучше. Только ни в коем случае нам самим нельзя ввязываться в войну с руссами. Ни один гоплит[152], ни один стратиот[153] не должен воевать на стороне Олега. В противном случае…Ты станешь меньше ростом, мой дорогой Татикий. Ровно на одну голову. И вершить это дело надо втайне, без лишних разговоров и всякого шума. Так, чтобы никто ничего не знал. Ясно ли? Выполняй моё повеление!

…Быстроходный дромон с ромейским императорским флагом, повинуясь взмахам вёсел обнажённых по пояс гребцов, вплыл в гавань Родоса. Олег равнодушно наблюдал из окна своего дома за тем, как гребцы устало валятся на дно судна и тотчас впадают в глубокий сон, а дромон слегка покачивается на волнах и, привязанный канатами к берегу, замирает у причала. Сколько раз доводилось видеть подобную картину несчастному полонянику! Князь отодвинулся от окна и, обхватив голову руками, тупо уставился в дощатый пол. Внезапно за дверью послышался шум. В горницу вошли незнакомые Олегу оружные люди. Они почтительно посторонились, пропуская вперёд высокорослого лысого человека в синем платье из лёгкого серского шёлка. Вместо носа на лице его красовался золотой протез. Вельможа с хрустом развернул свёрнутый в трубочку лист пергамента с золотой императорской печатью-хрисовулом.

– По повелению базилевса Алексея, – не выражающим никаких чувств голосом загнусавил он, – тебе, архонт Олег-Михаил, надлежит покинуть остров Родос и в сопровождении стражи отправиться в Константинополь. Пресветлый базилевс, светоч православия, сказал: ты будешь освобождён, архонт.

– Что?! – Олег, не веря услышанному, вскочил со скамьи. В глазах его, до того тусклых, заблестела, заиграла, будто переливаясь серебряным сиянием, надежда, а в груди заклокотало, забилось радостным стуком сердце. Неужели, воистину, он не ослышался?! Свобода! Свобода ждёт его впереди! Настал конец проклятой ссылке! Константинополь – уж оттуда он как-нибудь сумеет добраться до Тмутаракани!

…Ввысь взвились паруса дромона. Подгоняемый ветром корабль вспенил солёные волны. Олег с упоением вдыхал свежий морской воздух, он уже ощущал свободу каждой частицей своего тела и смотрел, как чайки, кружась над водой, хватают острыми клювами рыбу, а затем, насытив чрево, с радостными криками взлетают над синей волной и скрываются за резко очерченным окоёмом.

Позади, в прошлом оставался ненавистный Родос, Олег в нетерпении кусал усы и взглядывал вперёд: не видны ли ещё на берегу мощные серые стены Константинополя?

Татикий с любезной улыбкой на устах отозвал Олега с палубы и, уединившись с ним на корме дромона, неожиданно спросил:

– Есть ли у вас, архонт, свои люди в Таматархе? Те, на которых вы могли бы положиться? Вам, возможно, известно, что в Таматархе сейчас находятся Давид, сын Игоря, ваш двоюродный брат, и сын князя Ростислава Володарь.

– Что?! Володарь?! Игоревич?! В моей Тмутаракани?! Послушай, ромей! – задыхаясь от гнева, Олег схватил Татикия за руку. – Дай мне добрых ратников. Пойду прогоню сих кознодеев, до чужого добра охотников!

– Не кипятитесь, архонт! Прошу вас, наберитесь терпения! – умоляюще выговорил Татикий. –