Ледяной смех - Павел Северный

Войдя в столовую первой, Чихарина включила в люстре над столом электрический свет.

— Сейчас она дома? — спросил Несмеянов.

— Господи, конечно. Спит. Едва отдышалась с дороги.

— Где спит?

— В моей опочивальне.

— Позвольте взглянуть.

— Господь с вами. Мыслимо ли? Она же девственница, господин Несмеянов.

— Проведите в опочивальню.

— Да разве можно так? Мы же ее насмерть перепугаем.

— Прошу! — сухо сказал Несмеянов.

Из столовой в коридор Чихарина вышла впереди офицеров. Остановилась у двери в опочивальню.

— Мне тоже войти с вами?

— Обязательно.

Муравьев открыл створу двери, из комнаты тотчас раздались три торопливых выстрела, за ними зазвенели стекла в выбитой раме окна, донеслись выстрелы с улицы.

Муравьев вбежал в комнату. От лампад перед иконами в ней сизый полумрак.

— Включите свет! — резко приказал Несмеянов. Чихарина выполнила приказание.

Возле смятой кровати под бархатным балдахином стояла в ночной рубашке молодая перепуганная женщина, прикрывая грудь прижатыми ладонями. Золотистые волосы распущены.

Несмеянов, прищурившись, оглядел стройную женщину. Прошелся по комнате. Заметил на кресле аккуратно сложенное монашеское одеяние с клобуком и, улыбаясь, спросил:

— А для клобука не молода ли, голубушка?

— Такова божья воля, — тихо ответила женщина.

Несмеянов, ударяя стеком по голенищу сапога, подошел к женщине.

— Такова, значит, для тебя божья воля? Читай «Верую»!

Она, завизжав, метнулась на кровать, зарывшись лицом в подушку.

— Читай «Верую». Молчишь, сука?

Несмеянов сорвал с женщины рубашку и начал хлестать обнаженное тело стеком. Чихарина с криком выбежала из опочивальни. Несмеянов хлестал извивавшееся от ударов тело с остервенением. Хлестал, выкрикивая вопросы:

— Имя настоящее? Слышишь? Говори или до смерти зашибу.

— Глафира.

— Откуда?

— Беженка из Челябинска.

— Сейчас откуда?

— Из Канска-Енисейского.

— Шлюха?

— Хористка оперная.

— Кто в окно выпрыгнул?

— Купеческий сын. Жила я с ним.

Несмеянов, прекратив хлестать женщину, сел в кресло на монашескую одежду и закурил папиросу.

— Поручик Муравьев, спросите христову невесту, где хранит собранное подаяние?

Муравьев, глядя на избитую женщину, молчал.

— Слышите, Муравьев. Чего уставились на суку? Впервые, что ли, голую бабу видите?

— В мешке под диваном, — задыхаясь от слез, произнесла женщина.

— Укройся, — приказал Несмеянов.

Женщина торопливо натянула на себя шелковое одеяло.

— Кем послана? В каком монастыре надоумили о живом царевиче?

— Сожитель велел монашкой нарядиться. Его самого дружок надоумил.

— Не хнычь. Внятней говори.

— Дружок тот, московский беженец, служил раньше по судебным делам.

— Где он?

— Вчерась в Канск подался с частью подаяний.

— Сколько уворовал?

— Да разве мне они сказывали. Меня только заставляли.

Несмеянов, встав, подошел к выбитому окну, выбросив окурок, спросил:

— Глебов, неужели упустили?

— Никак нет, господин капитан. Стынет в канаве.

— Молодец. Спасибо. Муравьев, скажите ей, чтобы одевалась. Чего стоите? Сядьте в кресло и учитесь, во что женщины бывают одеты, в будущем пригодится. Мешок пусть несет сама. Не забудьте, когда оденется, ощупать, нет ли оружия.

Выйдя из опочивальни, Несмеянов застал хозяйку дома нюхающей душистую соль.

— Ну, что прикажете сказать моему генералу о происшествии в вашем доме? Ах вы молитвенница.

— Господи! Да разве могла подумать о таком. Что же теперь будет?

— На вопрос отвечу точно, Светлана Ивановна. Псевдомонашку кокнут. Вас постараются выслать из Омска. Мыслимое ли дело — ложным чудом лишали власти покоя. Над христовой верой глумились. Но, впрочем, думаю, что за вас заступится все купечество, а оно пока еще сила.