Пилигрим - Тимоти Финдли

— у меня есть кинжал!

Леонардо выпрямился — удивленный, но улыбающийся.

— Кинжал?

— Да.

— Ты спятил? Что я такого сделал? Мы занимались этим сто раз!

— Вы не понимаете. Я боюсь.

— Ты никогда не боялся. Никогда. Только не меня.

— Вы не понимаете! Я не…

— Что — не?.. Ты меня не любишь?

Леонардо рассмеялся.

Герардини глянул на площадь. Пес умер. Прихожане, оплакивавшие усопших, разошлись. Двери церкви закрылись. Костры по-прежнему горели, но людей, сидящих вокруг, начало клонить ко сну. В их общем силуэте не было ничего человеческого — издали он казался контуром горной гряды.

Рука Леонардо вновь упала на плечо Герардини.

— Я всегда сначала брал тебя сзади. Помнишь? Стоя. Вот так…

Он настойчиво прижался к юноше сзади и с силой сунул ему в рот пальцы свободной руки, приговаривая:

— Вот так, вот так. Тебе нравится, правда?

Его губы впились в левое ухо Герардини. Он сорвал с юноши камзол, и тот повис на одном плече. Леонардо быстро взялся за застежки, скреплявшие лосины юноши с поясом.

— Ты пахнешь точно так же, как и раньше. Волосы, шея, кожа…

Леонардо взял руку Герардини и положил ее на свой восставший член.

— Не-ет!

IОноша развернулся и ударил Леонардо в лицо.

Тот дал сдачи — так сильно, что Герардини упал.

Потом нагнулся, поднял мальчика и сорвал с него рубашку.

Руки Герардини взметнулись вверх, прикрывая тело. Леонардо дважды ударил его по лицу. Дважды — а потом еще раз.

Юноша скрестил руки, прижав локти к груди.

Голос Леонардо доносился до него словно откуда-то издалека.

— Мне не говорят «нет»! Никто! Встань на колени и проси прощения!

Мальчик обмяк и рухнул на колени.

— Простите.

— Еще раз! И как следует!

— Простите, Мастер!

— Встань!

Герардини не мог пошевелиться:

— Встань!!!

Леонардо схватил юношу за волосы и поднял на ноги. Потом взял за руку, протащил по комнате, бросил на стол и, сорвав с него лосины и туфли, швырнул их в огонь.

Герардини опустил руку вниз, прикрывая пах, и закрыл глаза.

Слишком поздно.

Леонардо уже увидел… и отвернулся.

Герардини сел.

— Я пыталась сказать вам, — проговорила она. — Но вы не слушали».

11

Юнг читал это в полночь, сидя в своем кабинете, облаченный в пижаму и халат. Он нашарил пачку с сигарами, вытащил одну и чиркнул спичкой.

Не осознавая, что делает, Юнг поднес горящую спичку к губам и опомнился только тогда, когда почти уже сунул ее в рот.

— Черт побери! — выругался он.

Встал, налил себе стакан бренди.

Ты ведешь себя как пьяница, Карл Густав.

Кому какое дело? Мне нужно выпить! А кроме того, я совершенно трезв.

Ты чуть не поджег себя! И это признак трезвости? АЙ-аЙ-аЙI Целый стакан бренди! Так ты недолго останешься трезвым.

Отвяжись!

Ты слишком много пьешь, Кар Густав. А жаль. Такой острый ум…

— Отвяжись, Я сказал!

От его крика еле слышно задрожали оконные стекла;

С кем ты разговариваешь, Карл Густав? Здесь нет никого, кроме тебя u меня.

С призраками.

Тут нет призраков.

Тебе виднее.

Вот именно.

Юнг сел и выпил. Потом посмотрел на дневник Пилигрима с этой возмутительной историей, написанной его возмутительным почерком, в которой он обливал грязью одного из величайших людей, когда-либо ходивших по земле… И все это в таком спокойном, нейтральном тоне, словно читаешь порнографический отчет из зала суда!

А теперь еще и это. Очередной поворот.

Я пыталась сказать вам, — проговорила онa.

Проговорила она. Проговорила она. Проговорила она.

Выходит, речь шла о какой-то бабе!

Ну-ну, не горячись! Что ты имеешь против женщин? Почитай лучше дальше и узнай, кто она такая.

Я не хочу знать, кто она такая! Она самозванка, черт бы ее побрал!

Опять ты чертыхаешься, Карл Густав. Не стоит опускаться до ругани. Это неприлично.

А мне плевать! Плевать, черт побери!

Вижу. А зря, потому что ты катишься по наклонной. Кстати, что ты делал, читая дневник? Ты сам-то заметил? Мы в университете называли это «шаловливые ручонки». Помнишь? Так мы говорили о мастурбации, то есть, выражаясь более деликатно, о самоудовлетворении.

Я не дотрагивался до себя! Всего лишь поправил брюки. Мне было неудобно сидеть…

Ты будешь курить свою сигару?

Да! Обязательно!

Юнг сунул сигару в рот и закурил.

Перефразируя твоего бывшего друга доктора Фрейда, порой сигара — это просто сигара.

Прекрати! Никакой это не фаллический символ!

А я что говорю?

Ты намекаешь… Послушай! Меня не возбуждает совращение юношей. И перестань обливать меня грязью!

Но она не юноша. Она девушка.

Все равно не возбуждает.

Значит, ты ненормальный.

— Заткнись, Бога ради!

Ты снова говоришь вслух сам с собой.

Хорошо. Раз ты не хочешь оставить меня в покое, я буду читать дальше и узнаю все, что написано в этом проклятом дневнике — и почему!

Тишина.

Только шелест страниц.

А затем удовлетворенный вздох. Вот оно!

«Платье, или, вернее, маскарадный костюм…»

«Платье, или, вернее, маскарадный костюм, полетело к ее ногам. Ей было велено надеть его и сказано — почти с отвращением, — что Леонардо не интересует ее тело… Разве только как объект анатомических изучений.

— Надень его!

Девушка встала и, съежившись, повернулась к нему спиной. Ни один мужчина еще не видел ее обнаженной.

Кто-то из юных друзей Леонардо, очевидно, надевал это платье на масленицу — до пришествия Савонаролы. Голубое, расшитое звездами, вырезанными из посеребренной бумаги и приклеенными на ткань в виде созвездий: пояс Ориона — на талии, Плеяды — поперек груди, Кассиопея — на спине, а по кайме — Млечный Путь. Не будь она так напугана, девушка залюбовалась бы им и, наверное, даже похвалила эту веселую выдумку. Но сейчас ей было не до того.