Самурай - Сюсаку Эндо

– Habeas requiem aeternam[29], – прошептал Веласко, взяв испачканную кровью и грязью руку индейца. В эту минуту он не был неистовым проповедником, страстно желавшим распространения веры в Японии, он был обыкновенный священник, исполняющий свой долг.

– Requiescant in pace[30].

Словно закрывая последние врата жизни, Веласко закрыл остекленевшие, широко раскрытые глаза покойного. Глядя на жалкое лицо умершего, он вспомнил японского христианина, которому он отпускал грехи за грудой бревен в Огацу, – оборванного, обсыпанного опилками японца.

Ветер гулял по Веракрусу, швырял в стены оштукатуренных домов клубками жухлой травы, гонял их по улицам; в облаках пыли штормящее море казалось пепельно-серым.

Уже дули муссоны. Обессилевшие от бесконечного ветра японцы, с трудом передвигая ноги, вступили в город. У городских ворот, точно так же как в Мехико и Пуэбле, их ожидали, скрестив руки на груди, неподвижные, как каменные изваяния, монахи в нахлобученных капюшонах. Один из посланников сломал ногу и едва держался в седле, а один из слуг лежал в повозке, которую тащил осел. По пути в Веракрус на них напали индейцы.

Из окон их комнаты, отведенной им в монастыре, было видно бурное, оскалившееся белыми клыками море.

Самурай задумчиво смотрел на него. Как крохотны владения Его светлости по сравнению с этим бескрайним миром. А Ято или Курокава – просто песчинки. Но все равно, его предки отдавали жизнь ради таких песчинок.

В день отплытия из Цукиноуры Самурай, слушая скрип мачт, громкие крики птиц, чувствовал, что ему уготована новая судьба, чувствовал, что и в этом море, и в Новой Испании в нем произойдут невидимые глазу перемены. Что это за перемены? Словами этого не выразить, но для него было ясно одно: он станет другим человеком, не похожим на того, который жил в Ято. Куда поведет его судьба, как он изменится? – думал он со страхом.

Ветер завывал всю ночь. А к утру пошел дождь.

Мы прибыли в Веракрус, когда уже дули муссоны. Сейчас живем в монастыре францисканцев. Я думаю, что нам удалось благополучно избежать опасности только милостью Божьей, ибо сам Господь возжелал, чтобы я нес Слово Божие в Японию, куда я стремлюсь всей душой.

В день, когда мы выехали из Кордовы, я недалеко от одной усадьбы проводил в последний путь местного пеона-индейца. Этот юноша умер на моих руках. Я молился о его спасении. Я выполнил долг священника.

Остальные пеоны в благодарность проводили нас почти до самого Веракруса. Так мы обрели охрану и только благодаря этому избежали смертельной опасности.

Несчастье случилось за день до прибытия в Веракрус. Мы старались обходить стороной разоренные гасиенды.

Солнце палило нещадно, все были измучены до предела. Неожиданно возникавшие перед нами заросли кактусов казались нам индейцами.

Мы устроили привал. Я лениво наблюдал за полетом кондора, кружившего в вышине. В долине царила такая мертвая тишина, что мне стало как-то не по себе.

Вдруг из-за скалы в нашу сторону полетело что-то черное. Я подумал сначала, что это птица. Но это оказалась не птица. На вершине скалы появилось индейцев десять, державших в руках нечто похожее на пращи. Они еще издали заметили нас и, устроив засаду, теперь осыпали камнями.

Я не раз слышал, что таким способом индейцы могут далеко бросать камни. Когда наши предки покоряли Новую Испанию, индейцы сражались с ними точно таким же оружием. Я изо всех сил пытался удержать вставшую на дыбы лошадь, а японцы по приказу Танаки попрятались за кактусами.

Но один из них, менее проворный, упал. Это был слуга Танаки. Танака выскочил из-за кактуса, чтобы помочь ему. В ослепительных лучах солнца я увидел, как высокий широкоплечий индеец, целясь в него, крутит над головой свою пращу. Были отчетливо видны его белые зубы и длинная коса. Потом в Танаку полетел огромный, величиной с голову, камень.

Наши провожатые выскочили вслед за Танакой. Следующий камень упал рядом с ними. Они что-то кричали индейцам, стоявшим на скале. Может быть, объясняли, что это посланники – японцы, а не испанцы. И тут произошло чудо: индейцы исчезли со скалы, точно испарились.

Все было словно во сне. В долину вновь вернулись тишина и покой, по-прежнему нещадно палило белое солнце. Мы с японцами выскочили из-за кактусов и окружили раненого. У Танаки оказалась сломана нога, а у слуги – раздроблена коленная чашечка, она стала похожа на разломанный гранат, из раны струилась кровь. Он пытался подняться, но не смог, пришлось уложить его на повозку, он все время стонал и умолял хозяина:

– Простите меня… Прошу вас, не бросайте. А то как же я вернусь на родину?..

С трудом превозмогая боль, Танака успокаивал его:

– Не бросим мы тебя, не бросим.

Отношения между японским самураем и слугой напоминают отношения между патрицием и рабом в Древнем Риме, но в одном они отличаются: между самураем и его слугой существует некая нерасторжимая связь, выходящая за пределы, определяемые стремлением извлекать выгоду, отношения их напоминают родственные узы. Живя в Японии, я часто думал, что должен служить Господу, как японский слуга служит своему господину.

В общем, благодаря пеонам мы отделались этими двумя жертвами и избежали гораздо большей беды. Я не перестаю думать, что на то была воля Божья. Являя собой жалкое зрелище, мы вступили в Веракрус, но мои волнения на этом не кончились.

Веракрус – порт, в это время года насквозь продуваемый муссонами. Через два дня мы с Хасэкурой и Ниси, борясь с ветром, направились к коменданту форта Сан-Хуан-де-Улуа, расположенного за городской стеной. Мы просили разрешить взять нас на борт испанского военного корабля – в это время в порту несколько кораблей готовилось к отплытию, – а также чтобы нам прислали хорошего лекаря – осмотреть Танаку и его слугу. Я был уверен, что наша просьба будет немедленно удовлетворена, поскольку у меня имелось письменное распоряжение вице-короля.

В Сан-Хуан-де-Улуа дул такой неистовый ветер, что невозможно было дышать, море приобрело неопределенно-грязный цвет, корабли робко прятались за молом. Форт, напоминавший Акапулько, окружала серая крепостная стена; толстый комендант встретил нас приветливо. Он уже получил распоряжение вице-короля и поэтому, едва взглянув на предписание, спрятал его в стол.

– Падре, сюда пришло письмо от вашего дяди… – Он тут же вынул из ящика это письмо. – Я знаком с вашим дядюшкой.

Я даже не надеялся, что мой дорогой дядя дон Диего Кабальеро Молина так быстро ответит на письмо, которое я отправил ему, как только прибыл в Акапулько. Я бережно спрятал в карман письмо, завернутое в вощеную бумагу.

Комендант точно ребенок обрадовался мечу – подарку японцев – и тут же разрешил нам сесть на корабль «Санта-Вероника», который готов был отплыть, как только немного утихнет ветер. Затем он извинился перед Хасэкурой и Ниси за то, что им пришлось пережить нападение индейцев.