Череп грифона - Гарри Тертлдав

Соклей быстро подсчитал в уме.

Менедем купил шкуру тигра вместе с двумя львиными шкурами и черепом грифона. Поскольку череп был куплен для себя, а не на продажу, шкура будет стоить примерно… стало быть…

— Восемь мин, повелитель. Птолемей покачал головой.

— Рад был с вами познакомиться, — сказал он. — Поешьте еще хлеба, выпейте вина, и мой человек проводит вас до дома проксена.

Он окунул еще один кусок хлеба в оливковое масло, потом медленно и неторопливо съел. Только проглотив хлеб, Птолемей нехотя добавил:

— Я мог бы дать вам половину запрошенной цены.

— Очень рад был познакомиться с тобой, господин, — сказал Менедем. — Ты же понимаешь, мы должны получить какую-то прибыль.

Один из стражников прорычал в адрес Менедема нечто очень нелестное и потянулся к эфесу меча.

— Спокойно, Лисаний, — проговорил Птолемей на чистом эллинском. — Это всего лишь торг, а не битва.

— Еще один вопрос: о каких именно минах мы говорим? — уточнил Соклей.

Птолемей ткнул себя большим пальцем в грудь.

— О моих, само собой.

— Хорошо, — кивнул Соклей. — Всегда не мешает заблаговременно внести ясность.

Пятьсот драхм Птолемея — или, если разделить на сто, пять его мин — равнялись четырем аттическим, самым известным среди эллинов. Но родосская драхма была чуть легче драхмы Птолемея, поэтому Соклею было не на что пожаловаться.

Правителя Египта, казалось, не рассердил вопрос.

— Ты из тех парней, которые предпочитают держать все в полном порядке, расставив по алфавиту — альфа-бета-гамма, так? Это неплохое качество, особенно для молодого человека. Полагаю, я мог бы дать вам четыре мины пятьдесят драхм.

— Я уверен, что в другом месте мы бы выручили больше.

Соклей встал.

Так же поступил и Менедем.

Соклей повернулся к Алипету.

— Не будешь ли ты так добр проводить нас обратно к Клейтелию?

Они успели сделать пару шагов к выходу из андрона, но тут Птолемей окликнул их:

— Подождите.

Когда братья вернулись, он улыбался.

— Вам нравится ходить по лезвию ножа, так ведь?

Соклею это не нравилось, но он знал, что Менедем любит играть с огнем.

Однако его двоюродный брат очень уверенно ответил:

— Соклей прав. Мы выручим за шкуру больше в Афинах, господин.

Птолемей перестал улыбаться.

— Тогда ладно. Вы говорите, что хотите восемь мин, и думаете, что четырех с половиной недостаточно. Где-то между этими цифрами есть сумма, которая сделает вас счастливыми. Давайте выясним, что же это за сумма.

И он принялся выяснять.

Впоследствии, мысленно оглядываясь назад, Соклей сознавал, как это было забавно. Вот он сидит лицом к лицу с самым богатым человеком мира — и Птолемей торгуется, как бедная домохозяйка, пытающаяся сбить на пару халков цену мешка ячменя.

Птолемей нелепо жестикулировал. Он кричал и топал ногами. Его брови подергивались. Он ругался на эллинском, а потом, окончательно выйдя из себя — хотя не исключено, что это было лишь игрой, — на македонском. Он торговался так, будто доставал каждую лишнюю пару драхм из своего живота.

Соклей делал все, что мог, чтобы торговаться не хуже, а Менедем великолепно его прикрывал. Конечно, Птолемей правильно понял — Менедем и впрямь любил рисковать, и его, казалось, не беспокоило, что взбешенный правитель Египта мог оказаться куда опасней взбешенного мужа молоденькой красотки.

Торг продолжался все утро.

Наконец Соклей сказал:

— Что ж, почтеннейший, поделим разницу пополам?

Птолемей посчитал на пальцах. Он отлично считал. «Почти так же хорошо, как я», — без ложной скромности подумал Соклей.

— Стало быть, сойдемся на — сколько это будет? — шести минах и сорока пяти драхмах, верно?

— Да, повелитель, — кивнул Соклей.

— А теперь я скажу, что еще из этого следует, — проворчал Птолемей. — Из этого следует, что вы, мальчики, — два самых отпетых разбойника из тех, что еще не распяты на крестах.

Он приподнял мохнатую гусеницу брови.

— И между прочим, я мог бы исправить это упущение, знаете ли.

— О да, — ровным голосом проговорил Соклей. — Если ты хочешь, чтобы Родос склонился на сторону Антигона, нет лучшего способа добиться такого результата.

Птолемей фыркнул.

— Я просто пошутил.

Может, он и вправду шутил, а может, и нет.

— Мне было бы легче, если бы вы оба были дураками. Хорошо: шесть мин и тридцать пять драхм. Договорились?

— Договорились! — согласился Соклей.

Он протянул руку, то же самое сделал Менедем. Птолемей по очереди пожал им руки. Хватка его была твердой и теплой — то была хватка человека, который проводит много времени с оружием в руках.

— Я уверен, что сам могу вернуться в гавань, — сказал Соклей. — Если ты будешь так любезен послать со мной человека, чтобы он проводил меня обратно с тигровой шкурой…

— Хорошо. — Птолемей указал толстым пальцем с коротким ногтем на воина, явившегося в дом Клейтелия за Соклеем и Менедемом. — Алипет, присмотри за этим лично.

— Как прикажете, господин, — ответил Алипет и встал. — Скажи, когда будешь готов, почтеннейший, — обратился он к Соклею.

— Пошли прямо сейчас, — откликнулся тот.

Он бы предпочел, чтоб за шкурой отправился Менедем: Соклею очень хотелось еще посидеть и поболтать с Птолемеем.

«Однако ничего не поделаешь, — сказал он себе. — В конце концов, мы получили неплохую прибыль».

Но, шагая к гавани, он не мог избавиться от чувства сожаления. Шансы покупать и продавать подворачиваются каждый день, но когда еще он сможет поговорить с правителем Египта? Да и сможет ли вообще когда-нибудь? Соклей в этом сомневался.

Когда тойкарх появился на «Афродите», Диоклей с любопытством посмотрел на него.

— Этим утром многое случилось, верно, молодой хозяин? — спросил начальник гребцов.

— О, можно сказать и так. — Соклей очень старался говорить небрежно.

Судя по выражению лица Диоклея, его стараний оказалось недостаточно.

— Во-первых, пришел раб Клейтелия и объявил, что вас с Менедемом вызвал к себе Птолемей, — продолжал келевст. — Потом появился раб Пиксодара, сказав, что тот знает — ему придется отложить сделку с шелком из-за вашего визита к Птолемею. Похоже, Пиксодар хотел обидеться, но не осмелился.

— На это я и надеялся, — сказал Соклей: куда уж бывшему рабу против генерала Александра Великого. — Оказывается, Птолемей услышал о тигровой шкуре от офицера с военного судна, который заставил «Афродиту» лечь в дрейф, и захотел ее купить.