Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

Вместе с мурзой Хусаином старый табунщик Журмэй вышел проводить и своих четырёх сыновей – отважных джигитов Айтулу, Акшобата, Хыяли и совсем юного Турыиша. С воинами уходил и степной певец Джан-Джирау. А в сердце его рождались слова великой песни, давно задуманной им. Ах, как сливалась песнь о Тохтамыше с коварным Шагибеком, овладевшим улусом Тимера.

Жеребёнок похож на коня.

Малый холмик на гору похож.

Отпрыск бия на бия похож.

Кречетом станет птенец в гнезде,

А пока наш хан – Тохтамыш,

Будет его народ в беде,

Будет в рабстве жить человек.

Будут похожи на чью судьбу

Судьбы вдов, сирот и калек?[59]

Глава 12

В дни печального вдовства к Нурсолтан пришла радостная весть. Во главе пятидесяти всадников в Казань прибыл её любимый брат Хусаин. Они не могли наговориться несколько дней, одновременно радуясь встрече и оплакивая близких. Один только раз их воспоминания коснулись Шахназ, но Нурсолтан сразу ушла в себя, и молодой мурза так и не смог добиться подробностей. Даже под страхом смерти ханум не могла рассказать брату всей правды о гибели Шахназ. Она не желала, чтобы Хусаин прошёл через те же страдания, через какие прошла она, она не желала, чтобы он винил себя. Они много говорили о Великой степи, и Нурсолтан купалась в рассказах Хусаина, словно сама оказывалась в улусе отца, и вновь чувствовала забытые запахи степных трав, горящих костров.

– Кочёвка уже закончилась, – рассказывал мурза, – и как только улус отца оказался вблизи от границ Казанского ханства, я пожелал отправиться к тебе в гости, сестрёнка. Хочу остаться здесь, подле тебя. Ведь высокочтимой ханум не помешает охрана из мангытов, готовых сложить за неё голову.

Она уловила в словах Хусаина скрытое беспокойство и тревогу.

– Ты не желаешь вернуться в Степь? – спросила она.

– Ах, Нурсолтан, – мурза печально качнул головой, – ты бы не узнала улуса отца, если бы оказалась там. Отец совсем ослабел, и Шагибек правит всюду. Ты знаешь нашего старшего брата, он коварен и злобен. По его приказу погубили троих наших братьев. Меня он ненавидит давно, видит во мне соперника, с которым придётся делить улус отца. Отныне всё моё богатство – это пять десятков верных воинов, согласившихся разделить со мной мою участь. Я бы хотел просить помощи у казанского хана – твоего мужа. Но судьба закрыла путь просьбы там, где прошла смерть. Сегодня я смиренно прошу об одном: приютить меня и моих людей. В остальном же пусть всё будет так, как угодно Аллаху.

Нурсолтан задумалась, не сводя с брата тревожных глаз. Как бы ей хотелось оставить Хусаина и его людей у себя, но она не знала ничего о своей дальнейшей судьбе. Каково будет решение казанского дивана, чьей женой она станет? Сердце Нурсолтан забилось чаще. Она вскинула голову, взглянула на Хусаина заблестевшими глазами. Словно небеса подсказали ей: «Как же я не подумала об этом сразу. Менгли! Моим мужем может стать Менгли, если он только помнит ещё обо мне. Если солтан пожелает взять меня в жёны по обычаю, установленному Аллахом и его Посланником, тогда я смогу забрать с собой и Хусаина!» О, как бы ей хотелось, чтобы в ворота Казани въехало свадебное посольство от Менгли-Гирея. Она протянула руки брату, прижалась к его груди. Пряча счастливые глаза, смущаясь, спросила:

– Хусаин, а что ты знаешь о солтане Менгли?

– Менгли… ты знаешь, Нурсолтан, он приезжал свататься к тебе. Приезжал. Но он опоздал, тогда ты уже стала женой солтана Халиля.

Нурсолтан вся сжалась, её напряжённый взгляд скользнул по колыхавшимся занавесям, прикрывавшим выход в маленький садик. Мурза ощутил, как пальцы сестры стиснули его плечи, она сама едва ли осознавала, что делает ему больно.

– Говори, Хусаин, говори, что ты ещё знаешь, – прошептала она.

Мурза пожал плечами, мягко высвобождаясь и пытаясь заглянуть в её посветлевшие от боли глаза.

– Мы писали друг другу письма, он часто спрашивал о тебе. А сейчас Менгли вынужден скрываться в Литовском княжестве. Но солтан надеется вернуться в Крым и добиться ханского трона.

Нурсолтан и не заметила, как её руки, лишившиеся опоры, принялись терзать тонкие пальцы. Потупившись, она тихо попросила:

– А ты не мог бы написать солтану, что я потеряла мужа.

Хусаин коснулся её подбородка, заставил сестру взглянуть на него.

– Я не ослышался, сестрёнка, ты желаешь, чтобы я написал Менгли-Гирею о тебе? Неужели ты до сих пор любишь его?

Она вырвалась из его рук, заметалась по комнате, как раненая птица:

– Не мучай меня, Хусаин! Я знаю, знаю, что поступаю нехорошо, я не должна ни думать, ни вспоминать о Менгли! Совсем недавно я потеряла мужа. О Аллах, вразуми свою рабу! Дай силы забыть об этом мужчине или отдай меня ему в жёны! Ты один, Великий и Мудрый, знаешь, что ожидает меня. Соверши же скорей то, что должно свершиться, или я не выдержу этих мук!

Она упала на колени, заливаясь слезами. А потрясённый мурза так и остался стоять посреди комнаты, не зная куда спрятать свои большие руки. В тот же день он написал письмо солтану Менгли и отправил его с гонцом в далёкий замок Троки.

И потекли дни ожидания. Ханум по-прежнему находилась в трауре, и это позволяло ей удалиться от дел. Она принимала у себя только двоих мужчин: верного советника и наставника Шептяк-бека и своего любимого брата мурзу Хусаина. Несколько раз её аудиенции просил солтан Ибрагим, но она отказывалась принимать его, ссылалась на плохое самочувствие. От Шептяк-бека она знала: солтан Ибрагим вёл ожесточённую борьбу за трон. Теперь он вышел из тени, в которой скрывался долгие годы, и уже ничто не останавливало молодого солтана. Доходили слухи о неслыханных подкупах колеблющихся карачи и о неожиданной смерти влиятельного бека, особо ратующего за кандидатуру хана Касима.

А Нурсолтан была далека от всего этого. Мысли её витали в далёкой Литве, там, где, по словам мурзы Хусаина, нашёл приют любимый. Она верила, Менгли, узнав о её вдовстве, приедет за ней. Она готова была умереть от одной только мысли, что он забыл её. Долгими бессонными ночами лёжа в холодной постели, Нурсолтан мысленно разговаривала с теми, кто покинул эту бренную землю. Она