Ты следующий - Любомир Левчев

— Женя, в отличие от тебя, нам, болгарам, стоит только однажды побежать — и мы больше не вернемся.

На самом деле Женя постепенно создал себе статус полудиссидента, который постоянно находился в состоянии бегства. Но он возвращался, потому что «поэт в России больше, чем поэт».

•

После той первой замечательной встречи я передал Женю в руки Владко и бросился (не как позже Женя — в бермудах и с плеером в ушах, а с букетом старомодных роз) к родильному дому. Он был рядом с вокзалом. В довершение ко всему 1 июня отмечается День защиты детей. Я подтвердил свое решение назвать дочку Мартой в честь куклы, которую я когда-то подарил Доре. А потом вернулся домой и счастливо плюхнулся на диван.

Вот он, мой однокомнатный чертог. Синий диван вечером раскладывался и превращался в подобие деревянного одра, на котором спала вся семья. Два лишившихся набивки кресла были нашими тронами. Шаткий столик использовался в самых разных целях. Горка, превратившаяся в книжный шкаф (сейчас в ней устроен бар). Книги и картины. Кладовка, примыкающая к комнатке, была приспособлена под гардероб и кухню одновременно. Гардероб состоял из старой вешалки, а кухня — из единственной старой плитки, стоявшей на ящике. (Наша одежда пахла едой, а еда — нафталином.) Все здесь было переделано, приспособлено. Сегодня, когда я спокойно купаюсь в лучах жизненного заката, я вижу, что только мы с Дорой никак не могли приспособиться к грубым нравам той приспособленческой эпохи. Так или иначе, но эта адаптированная обитель изменила всю мою жизнь. Душа бродяги обзавелась собственным домом. Исключенный студент закончил университет. У безработного хулигана было три года трудового стажа. У безнадежно влюбленного родился второй ребенок. У молодого поэта — вторая книга. Газеты меня хвалили. Только что подтвердили, что меня готовы принять в Союз писателей… И все же я чувствовал, что это очевидное счастье, этот успех — это нечто непостоянное, почти как радуга, и так было потому, что мое Я оставалось неизменным, неприспособляемым.

«Полярная звезда — неподвижный центр мира, пуп мирозданья, небесные врата…»

•

С Евтушенко мы ужинали в «Опере». После свадьбы я там больше не появлялся. Всю организацию взял на себя Владко. И потому меня очень удивила компания, которую я там застал. Из мужчин к нам присоединился только Панчо Панчев. Мне он был известен как один из процветающих и способных молодых журналистов, специально подобранных для газеты «Работническо дело» (Владимир Башев, Владо Костов, Павел Писарев, Иван Славков…). Но за большим столом сидели и дамы. Незнакомые мне девушки оказались одноклассницами. У длинноногой красавицы Краси была особая миссия — вдохновлять лично Евгения Александровича. Впрочем, он тут же посвятил ей стихотворение: «Красимира — краски мира». Черноглазая Яна много болтала и даже командовала. Легко угадывалось, что в скором времени она выйдет замуж за Панчо. Но я, разумеется, не мог предвидеть, что потом она разведется и выйдет замуж за чешского писателя-диссидента Властимила Маршичека. После разведется и с ним, но не с Чехией… Последняя девушка была самой таинственной. На нашу встречу она пришла в школьной форме и вообще не проронила ни слова.

— А эту ты откуда взял? — спросил я театральным шепотом у Владко. — Тебя осудят за растление малолетних!

Он интеллигентно толкнул меня под столом ногой и тихо шепнул на ухо:

— Кретин, это же Людмила — дочь Тодора Живкова. Они с Яной двоюродные сестры.

Я чуть не умер от смеха, за что получил еще один пинок под столом.

После веселого ужина наша компания все в том же составе переместилась в бар «Астория», где был уже заказан столик. Однако там возникли непредвиденные осложнения, потому что за соседним столиком сидели постоянные клиенты заведения: Георгий Джагаров и Стефан Гецов. Мало того что Владко недолюбливал Джагару (он не мог простить ему «Поспешный юбилей»), так еще выяснилось, что между Женей и Георгием тоже был конфликт. Георгий отказался от переводов Евтушенко, заявив, что они не имеют ничего общего с оригиналом. Это, разумеется, сильно задело Женю, и как раз сейчас шумно забурлило выяснение обстоятельств дела. Джагаров оправдывался:

— Женя, пойми, твои переводы хороши, но они неточны.

Женя же эффектно возражал:

— Георгий, французы говорят, что переводы — как женщины: если они верные, то некрасивые; если красивые, то неверные. Ты предпочитаешь верность, а я — красоту!..

Они договорились до того, что Джагарову пришлось написать на крахмальной салфетке расписку, что он принимает переводы Евтушенко.

Но вечер был ощутимо подпорчен. Школьницы фыркнули и покинули нас вместе с Панчо, а немного погодя встали и мы, провожаемые подозрительным взглядом директора бара Наско Германова. Я не помню, почему мы свернули к моему дому. Должно быть, было уже за полночь. Роскошные ботинки Жени оказались настолько новыми, что ходить в них он уже не мог. В знак солидарности мы с Владо тоже разулись и зашлепали втроем мимо здания парламента, через Докторский сквер вниз по улице Обориште. К моему удивлению, после всех этих разговоров и пьяного застолья Женя заявил, что проголодался. Без Доры в доме не было ничего, кроме бутылки коньяку. Мне с большим трудом удалось отыскать черствую горбушку и кусок засохшей брынзы. Это устроило гостя, потому что, пока я копался в кухне-кладовке, он перелопатил всю мою библиотеку и наткнулся на запрещенные книги. Поцеловал «Доктора Живаго». Конечно же, он его читал.

— Вы видели, что наши идиоты написали о смерти Пастернака?! Мол, умер не писатель, а член Литфонда. Хотя они правы. Писатель Пастернак бессмертен.

Вольнодумство Жени для того времени было невообразимым. Он взял почитать в гостиницу Джиласа и Оруэлла «Памяти о Каталонии».

Все остальное время мы читали стихи. Было отмечено, что мы звучим по-разному, что еще больше нас воодушевило.

Во время нашей первой встречи Женя почти ничего не рассказывал о себе. Но много говорил о своей любви к Белле:

— В России есть три поэтессы. И у всех фамилии начинаются на А: Ахматова, Алигер, Ахмадулина. А-А-А! Это огромный вздох восхищенной России.

Во время нашей последней встречи (дай бог, чтобы ей не оказаться последней!) Женя лихорадочно говорил о себе:

— Я обречен быть поэтом России! Я последний поэт России!

Он и вправду мировой поэт. Всемирный скиталец. После Беллы он женился на еврейке-космополитке. Потом — на англичанке и т. д. Русские националисты его на дух не переносили. Но все же Женя остался неисправимо русским во всем. И мне приходят в голову мрачные и жестокие мысли: может, он и правда последний поэт последней, кабацкой, советской, жестокой и великой России…

•

Вот уже и во мне вроде бы начало зарождаться щемящее самоощущение поэта. И я уже начал бояться, что моя работа в комсомоле превратится в политический театр. А я-то предпочитал настоящий. Поэтому стал хитрить. Сам подбирал себе маршруты для командировок.

— И что ты постоянно ездишь в Бургас? — спрашивали меня в орготделе. — Если бы дело было летом, тогда понятно. А то зимой…