Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

в Вышгороде, что впредь не пойдёт супротив Святополка, целовал крест, однако вскоре клятву преступил, был снова схвачен и бесславно окончил свои дни в заточении. Случилось это три года назад, и с той поры младший Ярополчич, Вячеслав, жил возле Святополка в Киеве. Осторожный дядя боялся повторения истории со старшим братом и поэтому не давал молодому князю никакой волости. Вячеслав отчаянно рубился с половцами на Молочной, получил там несколько ран, вроде бы уже оправился от них, но простудился во время охоты в древлянских[128] пущах и в одночасье скончался. Тело его было положено в раку из мрамора и помещено в церкви Святого Петра, рядом с гробом его отца Ярополка. Сам великий князь вместе со своей старухой-матерью Гертрудой, сестрой Казимира Польского[129], шёл за гробом и плакал как ребёнок. Правда, в искренности этих слёз многие сомневались.

О смерти молодого Ярополчича поползли вскоре по городам Руси странные слухи. Люди говорили шёпотом, будто вовсе не простудился он на охоте, а сразу же после ловов пришёл в княжеский дворец, разругался со Святополком и на следующее же утро внезапно умер. Ещё тише добавляли: неугоден стал Вячеслав Святополку, всё требовал от него земель, Святополк же ничего давать ему не хотел. Видно, заключали, не обошлось тут без ромейского яда, который якобы готовили в покоях Святополковой княгини искусные в подобных делах греческие евнухи.

Но, как бы то ни было, Вячеслав был при жизни человеком малозаметным, и о нём через месяц-другой забыли – у людей всегда хватало своих забот.

На исходе февраля – месяца, прозванного на Руси лютым за свирепый свой нрав, – посольство наконец покинуло Переяславль. В последний перед отъездом день Мирослав с дружинниками, объехав весь город, с трудом сыскали на заснеженном берегу Трубежа гусляра Ходыну. Греясь у костра, песнетворец смотрел на скованную льдом реку и перебирал холодеющими на морозе перстами струны – видно, искал слова и звуки для новой песни.

Мирослав был краток и суров. Насупив лохматые брови, он повелительно изрёк:

– Собирайся, гусляр. Князь приказал, с нами поедешь, к уграм. Приспела пора.

Ходына, ничего не ответив, встал, с тяжким вздохом развёл руками, стряхнул с потёртой своей шубейки снег и не спеша, с покорностью потащился на княжеское подворье, куда, сказать по правде, попадать ему более вовсе не хотелось. Опять пришлось ловить те же презрительные взгляды, созерцать те же деревянные и каменные дворцы-громады, которые как будто нависали над ним и давили, давили всей своей тяжестью. Снова возник перед песнетворцем княжий терем с высоким крыльцом, внутри коего – Ходына помнил – царит роскошь и тянутся тёмные длинные переходы.

Овладели гусляром неуютность и растерянность, захотелось убежать ему обратно на берег Трубежа – убежать, чтобы больше никогда сюда не возвращаться, – но тут окликнули его молодые звонкие голоса.

Олекса и Велемир, облачённые оба в добротные дощатые брони, в высоких шишаках с бармицами, улыбающиеся, счастливые, спешили ему навстречу.

– Заутре выступаем! – торжественно объявил, сияя от радости, Олекса.

Велемир же сказал так:

– Знай, друже: неправ был я пред тобою, но отныне на меч мой во всяком деле положись. Оберегу от ворога любого.

Растроганный Ходына обнял и расцеловал обоих дружинников.

Олекса стал с жаром рассказывать, как намедни его, по обычаю, князь опоясал мечом и отныне он самый что ни на есть настоящий мечник, а коли выкажет в будущем храбрость и воинскую смекалку, то, может статься, из молодшей дружины будет переведён в старшую и тогда князь станет доверять ему самые важные поручения, самые трудные дела.

Ходына слушал Олексу с грустной улыбкой.

«Млад ты ещё, отрок, многого в жизни не разумеешь», – хотел было сказать он, но спохватился в последний миг и смолчал. Зачем тут говорить? Придёт время, и сам Олекса, Бог даст, всё будет понимать иначе. Неглуп он, да вот одна беда – лихость юная, безрассудство владеют им. И уж надо будет потом как-нибудь шепнуть тихонько Велемиру, что не певца, исходившего сотни вёрст по земле, нужно оберегать, но хрупкого юношу, готового лезть на рожон, лезть бездумно и безоглядчиво.

Утром посольство тронулось в путь. Впереди на резвых конях ехали в алых, подбитых изнутри мехом коцах, надетых поверх дощатых броней, четверо дружинников, и в их числе Велемир; за ними, охраняемый гриднями, двигался крытый возок, в котором, развалясь на мягких кошмах, сидел Мирослав Нажир. Он вёз с собою обитый медью тяжёлый ларец с грамотами князя Владимира королю Коломану. Следом тянулись длинной вереницей обозы, охраняемые конными ратниками с копьями в руках. На одном из возов, доверху наполненном соломой, сидел Ходына. Он кутался в потёртую свою шубейку и, чувствуя холод, поджимал под себя ноги.

Всю дорогу до Киева песнетворец вёл беседу с дружинниками, говорил, что знал, об Угрии, а знал он, сказать честно, немногим более других и потому болтал всякую околесицу о каких-то водяных, русалках на Дунае, о свирепой ведьме, что живёт в угорской степи, затем вдруг ни с того ни с сего стал рассказывать про неких бесов, что повадились посещать Печерский монастырь в Киеве – верно, в наказание чернецам, кои ведут себя вовсе не смиренно. То начнут драться друг с дружкой – аж грохот стоит в кельях, – а то внезапно примутся ходить по деревням и за девками бегать. В деревнях дивятся: мнихи, Божьи люди, а безобразия творят почём зря.

Воины слушали россказни Ходыны и, не в силах удержаться, громко и долго хохотали. Гусляр же с серьёзным видом, без тени улыбки на лице, продолжал свои речи: вдруг перешёл опять на угров и молвил о лантошах и хегедюшах – народных певцах, которые, вроде него, ходят по земле и слагают славные песни. Правда, латинские попы вельми не любят сих певцов. Часто чинят они над ними расправы – жгут на кострах, ослепляют, вырывают языки. В каждой земле свои порядки.

Путники переправились по льду на правый берег Днепра, вскоре достигли Киева и остановились на ночлег на подворье, которое всегда занимал, когда выезжал по делам в стольный, князь Владимир.

Глава 33

В Киеве боярин Мирослав Нажир мыслил задержаться на день-два. Нужно было, чтобы люди немного отдохнули перед долгой, утомительной и полной опасностей дорогой, накормили досыта овсом коней и помолились в соборе Софии Всевышнему, дабы оберёг Он их от болезней и ран.

Стоя на молитве в соборе Софии, отроки истово клали поклоны и давали клятвы: если вернутся целыми и невредимыми, или внести вклад в монастырь, или раздать милостыню убогим, или совершить какое иное благодеяние.

Конечно, поездка