Екатерина Дашкова - Александр Воронцов-Дашков

Весной 1771 года настало время отправиться в Швейцарию для встречи с Вольтером, писателем, который повлиял на нее в ее юные годы более, чем кто-либо другой. На следующий день после прибытия в Женеву она поинтересовалась, может ли он ее принять. В четверг, 9 мая 1771 года, «Фернейский старик», как Вольтер сам себя называл, «почти поседевший и дряхлый»^[276], пригласил Дашкову и сопровождавшую ее компанию поужинать с ним и его племянницей^[277]. Дашкова вместе с Кэтрин Гамильтон, Каменской, леди Райдер и Иваном Воронцовым прибыла в замок Ферней для встречи с ослабевшим и больным философом, которому было уже семьдесят шесть. Дашкова следовала по стопам других русских, таких как братья Шуваловы и Дмитрий Голицын, выразивших свое уважение фернейскому мудрецу. 10 мая, в день встречи, Дашкова было полна ожиданий, воображая себя слушающей с благоговением слова своего учителя. Театральная и нарочитая манера Вольтера немедленно ее разочаровала. Он казался неискренним и притворным, когда «поднял обе руки, как делают в театре», и воскликнул: «До чего же ангельский голос!» (99/105). Когда Дашкова подарила Вольтеру экземпляр переведенной на французский язык проповеди митрополита Платона, произнесенной у могилы Петра Великого, он, еще не прочитав, назвал ее одним из лучших когда-либо написанных документов и уверил княгиню, что это произведение достойно «самого греческого Платона!»^[278].

Но Дашкова тоже играла роль, поскольку во время этого путешествия по Европе она прилагала все усилия, чтобы реабилитировать себя в глазах Екатерины и вернуть ее дружбу. Слова Дашковой были продуманы заранее, она произнесла их, прекрасно понимая, что они дойдут до императрицы. У Вольтера она заметила вытканный на шелке профиль Екатерины, изготовленный Филиппом де ла Салем. Когда разговор перешел на Екатерину, она посмотрела на портрет и ее глаза наполнились слезам и. Она надеялась, что Вольтер напишет Екатерине, что произошло и как Дашкова предана ей. Через пять дней после встречи Вольтер действительно высоко оценил Дашкову в письме Екатерине, назвав ее верноподданной императрицы и описав, как глаза Дашковой затуманились, когда она увидела портрет^[279]. Екатерина ответила в июне 1771 года, что четырехчасовой разговор Вольтера с Дашковой служит доказательством дружбы между императрицей и ее верноподданной^[280]. Спектакль имел желаемый эффект: по возвращении в Петербург Дашкова встретит изрядно смягчившуюся к ней императрицу.

Из-за того, что Вольтер сильно страдал от нескольких болезней, среди которых было геморроидальное кровотечение, слуга и племянница помогали ему устроиться за столом, причем он встал на колени в кресле, повернувшись спиной к гостям, одетый в robe de chambre^[281], поскольку давно не мог одеться никак иначе. Оценивая племянницу Вольтера, которая была его любовницей и автором нескольких рассказов и, по крайней мере, одной пьесы, Дашкова сочла, что «ум ее был слишком неповоротлив» (99/105). В общем, беседа за ужином была неинтересной, а сам первый визит — разочаровывающим. На следующий день, однако, княгиня смогла провести некоторое время с Вольтером наедине в его кабинете и в саду с великолепным видом на Альпы. Теперь она нашла его «таким, каким представляла, читая его произведения» (99–100/105). Они обсуждали политику, турецкую войну и переговоры о мире, а особенно «северную Семирамиду», то есть Екатерину. В письме своему другу, философу Мармонтелю, от 21 июня 1771 года Вольтер писал, что Дашкова, так же как Екатерина, предана идеям Просвещения и что она — «героиня, которая борется за вас»^[282]. Тем не менее Дашкова почувствовала легкое разочарование и не описала в подробностях свои разговоры с Вольтером в отличие от бесед с Дидро.

Будучи в Женеве, она получала большое удовольствие от общения с Жаном Юбером, швейцарским художником, известным более всего по его изображениям домашней жизни Вольтера, которые купила Екатерина по рекомендации барона Гримма. По вечерам Юбер отправлялся на лодке кататься по Женевскому озеру с Дашковой и ее друзьями. Укрепив российский флаг на самой большой лодке своей крошечной флотилии, Дашкова и Каменская распевали русские песни на прекрасном швейцарском озере. В Женеве княгиня также подружилась с Авраамом Веселовским, дипломатом, который во времена царствования Петра I отверг свою страну и отказался вернуться в Россию из-за того, что был вовлечен в политические интриги вокруг царевича Алексея. Его старшая дочь вышла замуж за близкого друга и издателя Вольтера Габриеля Крамера.

С большим сожалением Дашкова покинула Женеву и отправилась вниз по Рейну на двух больших лодках, одна из которых везла экипаж и другие ее пожитки. В городах, в которых они останавливались, они вместе с Каменской сходили на берег в черных платьях и соломенных шляпах. Так они оставались неузнанными и могли делать, что хотели. Иногда они возвращались с купленной провизией, чтобы устроить обед прямо на лодке. Карлсруэ, судя по названию^[283], предположительное место для отдыха, не стало таковым для Дашковой. Ее опять узнали, когда она наняла два экипажа, чтобы посетить тамошний великолепный дворец в стиле барокко, построенный по образцу Версаля, и парк Шлоссгартен. Карл Фридрих, маркграф Баденский, считал себя просвещенным абсолютным сувереном, который отменил пытки и крепостное право в своем государстве. Поэтому он очень интересовал Дашкову, однако она отклонила приглашение появиться при дворе под тем предлогом, что взяла с собой только повседневную одежду для путешествий. Маркграфиня Каролина Луиза не желала даже слышать об этом. Репутация Карлсруэ как «двора муз» стала результатом ее интереса к искусствам и естественным наукам. Она переписывалась с выдающимися мыслителями, поэтами и музыкантами: Вольтер, Гердер, Гёте, Клопшток и Глюк были среди многих ее гостей при дворе. Маркграфиня напомнила русской гостье, что они обе награждены орденом Святой Екатерины, и Дашковой пришлось уступить. После продолжительной прогулки по парку она насладилась концертом и беседой за ужином с хозяевами и гостями. Этот вечер стал тем более памятным для Дашковой, что внучка маркграфини Луиза впоследствии стала императрицей Елизаветой Алексеевной, женой Александра I.