Последняя реликвия - Эдуард Борнхеэ

— Она звала меня только что. Вот из этого шатра.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Христоф. — Разве там ваша дочь, барон?

— Она кричала, и ей зажали рот… — Мённикхузен вне себя от негодования ступил ко входу в шатер.

Но Христоф стал у него на пути.

— Ах, вы об этом!.. Но я сейчас объясню, — заулыбался он. — Мой брат Иво недавно отбил у русских одну молодую женщину. Она была тяжело ранена, надо сказать, и около недели находилась между жизнью и смертью. Только несколько дней назад благодаря заботливому уходу, организованному моим братом, она стала поправляться. Но, замечу вам, все еще не совсем здорова. Мы боимся, что болезнь помутила ее рассудок…

— Как это? — забеспокоился Мённикхузен.

— Она все время кричит: «Отец, отец!..» И порывается куда-то бежать. А так как в подобном состоянии больной необходим покой, то Иво, уезжая в город, велел никого чужого к шатру не допускать. Что мы и делаем. Согласитесь со мной: разве хорошо будет, если женщина в расстроенном сознании, блаженная, можно сказать, станет ходить по лагерю от костра к костру. И кто знает, что на уме у этих мужиков!.. Порядок нужно соблюдать. Мы — воины и должны исполнять приказы начальника. Если вы хотите видеть больную, то прошу подождать, пока Иво не вернется из города.

— Очень, очень странно, что запрет Иво Шенкенберга для вас сильнее нашего приказания, — заметил едко Зандштеде. — Однако пусть будет по-вашему, мы не желаем ссоры. Иво сам ответит нам за это. Но до вечера мы тут ждать не можем. У нас еще есть важные дела.

— Так и делайте их пока, — обрадованно ухватился за его слова Христоф.

— Я предлагаю другое решение, которое может устроить всех: и мы своего достигнем, и вы не нарушите приказ, — он был опытный человек — бургомистр Зандштеде. — Если нельзя войти в шатер, пусть барышня выйдет сама; она ведь может уже стоять на ногах?

Тень пробежала по лицу Христофа.

— К сожалению, и это запрещено, — ответил он, вежливо кланяясь.

— Агнес!.. — громко позвал Мённикхузен, потеряв всякое терпение. — Ты слышишь меня, Агнес?..

Из шатра ему ответил звонкий крик и вслед за ним послышался как бы шум борьбы. Кровь застыла в жилах Мённикхузена. Но прежде чем он, охваченный новым порывом гнева, успел поднять руку с мечом, занавес шатра отлетел в сторону. Агнес, в разорванном платье, пробежав мимо угрюмого Христофа, с радостным криком упала на грудь отца.

Старый рыцарь был растроган до глубины души. Он судорожно вздохнул и прослезился. Он долго не находил иных слов, кроме восклицаний: «Мое дорогое дитя! Мое дорогое дитя!..» Обняв обеими руками голову дочери, он то целовал ей лицо и волосы, то немного отстранял ее от себя, смотрел на нее и не мог насмотреться, и опять целовал. «Мое дорогое дитя! Мое дорогое дитя!..»

Когда Мённикхузен несколько успокоился, юнкер Ханс решил, что настал его черед.

— А я все время говорил, что вырву тебя из пасти льва, моя дорогая Агнес!.. — воскликнул он с воодушевлением и протянул руки, ожидая, что вновь обретенная невеста бросится к нему в объятия.

Но Агнес отшатнулась от него и сказала с нескрываемым презрением:

— Вы? Вы меня вырвали из пасти льва?

— Да, я, — глазом не моргнув, подтвердил Рисбитер. — Ведь это мне захотелось поближе осмотреть шатер, и когда стражник выставил копье, я сразу же обрушился на подлеца… Все присутствующие благородные люди этому свидетели, Удивительное чутье или, вернее, голос сердца подсказали мне эту счастливую мысль. Не случайно меня повлекло к шатру Иво Шенкенберга…

Агнес резко повернулась спиной к счастливцу, обладавшему столь удивительным чутьем, и сказала отцу:

— Уйдем скорее отсюда, мне страшно оставаться здесь.

— Тебе страшно, даже если я тут? — поразился Мённикхузен. — Чего же ты натерпелась за это время, моя дорогая Агнес, что даже в моем присутствии боишься. От каких чудовищ зависела твоя жизнь!.. Но не бойся ничего, дитя, рыцарь Мённикхузен сумеет защитить свою дочь, — тут он наконец заметил, что рука у девушки на перевязи. — А почему у тебя рука перевязана? Ты действительно была ранена, бедная моя Агнес? Этот человек не солгал?

— Да, я была ранена несильно, но сейчас я уже совсем здорова. Ох, отец, мне так много пришлось вынести… но не этой боли, — Агнес кивнула на перевязь, и голос ее задрожал. — А другой… С тех пор, как я видела тебя в последний раз, столько всего произошло!.. Но здесь не место говорить об этом.

— Бедное дитя, бедное дитя! Я искал тебя в ту страшную ночь по всем углам, но ты как в воду канула. Только когда пропала последняя надежда найти тебя, я бежал с горящей мызы.

Тут и Рисбитер посчитал необходимым напомнить о себе.

— А я, пробиваясь к твоей комнате, дорогая невеста, уложил на месте дюжину русских, но комната оказалась пуста, — он, наверное, ждал похвалы.

Но ему даже не ответили.

— Можешь ли ты уже сидеть на лошади, Агнес? — спросил Мённикхузен, отводя дочь подальше от шатра.

— Конечно, могу, но я пешком охотно пошла бы за тобой, — радостно ответила Агнес, дыша полной грудью, вдыхая наконец сладкий воздух свободы. — Поверь мне, отец, я стала очень выносливой за это время, я прошла длинный путь.

— Фрейлейн фон Мённикхузен, баронессе, не подобает ходить пешком, — заметил старый рыцарь с заботливостью и любовью.

— А тем более невесте фон Рисбитера, — торопливо прибавил юнкер Ханс, который так и вился вокруг, тщась поймать взгляд Агнес.

Юнкер подвел невесте лошадь и с учтивым поклоном подставил руку, чтобы Агнес могла опереться и подняться в седло. Агнес минуту колебалась, но ее сердечная доброта взяла все же верх над неприязнью к Рисбитеру. Предупредительность юнкера ее тронула. Она подала ему руку, которую тот почтительно поднес к своим губам.

— Еще одну минуту!.. — произнесла Агнес и обратилась к Христофу Шенкенбергу, который безмолвно наблюдал за происходящим. — Я в последний раз прошу вас, Христоф, сказать мне правду! Куда девался мой бедный спутник? Вам я больше верю, чем вашему брату.

— Мне нечего прибавить к словам брата, — холодно ответил Христоф.

— Заклинаю вас, скажите правду! Вы не понимаете, как это важно для меня.

Христоф молча пожал плечами.

— Значит, мне здесь больше нечего делать, — печально вздохнула Агнес и позволила юнкеру Хансу помочь ей сесть на коня.

Ханс же взял лошадь одного из своих слуг.

Всадники медленно выехали из лагеря. Никто не осмелился их задержать.

Христоф с озабоченным видом смотрел им вслед.

— Почему ты допустил это? — прошипела старуха, подойдя к нему.

— А как я должен был поступить? Я и так сделал все, что мог. Изворачивался, как угорь. Ты же сама слышала.

— Что теперь скажет Иво?