На червленом поле - Мария Воробьи

Правил городом Асторре Манфреди, шестнадцатилетний, златовласый, юный и храбрый, любимый народом.

Дезертирам, беглецам позволяли проходить сквозь армейские ряды без обиды. Самых голодных кормили. Красильщик по прозванью Грамманте бежал из города ночью и утром пришел к Сезару. Стоял, тощий, с нервными лукавыми глазами. Говорил:

– Я знаю место, слабое место крепостных стен. Если ударите туда, то пробьете брешь, и вся стена обрушится, и завтра же вы возьмете неприступную Фаэнцу. А я немного за это прошу: золота по моему весу.

Молча посмотрел на него Сезар, плоскими, ничего не выражающими глазами.

Наутро щедро заплатили красильщику: по его весу вздернули его. Смотрел на это из окна златовласый Асторре, наблюдал за этим, сидя на коне, чернявый Сезар. Им бы быть союзниками – но Бог не судил.

Вели канонаду пушки Сезара. Говорили разными голосами, как церковные колокола на Пасху: на разные ноты пели. Были большие, тяжелые, басовитые пушки. Но таких было всего две. Остальные были баритоны да тенора. Одна была, на остаток отлитая: она тонко-тонко пела, как певец-кастрат. Разное пели: канцоны и мадригалы, баллаты и – редко, по ночам – эстампиды.[28]

Воины Сезара под них спали. И сам Сезар спал. А во сне слушал, как поет его оркестр.

Армия осаждающая музыку слушала – армия защищающаяся ядра ловила: град небесный, свинцовый град. Только вроде зиму пережили – и на тебе, снова с неба сыплется.

Песня пушек сделала свое дело: от города пришли парламентеры, и город был сдан.

Сезар въехал в него победителем, как во многие города до Фаэнцы. Осторожно ступал его конь по изрешеченной мостовой. Жители провожали его долгими и тяжелыми взглядами. Доспех Сезара сверкал, как только вышедший из мастерской.

Документы были подписаны – и Сезар городом овладел.

Попросил вечером явиться братьев Манфреди.

Они пришли, одетые в черное, готовые ко всему: к насмешкам, к унижению. Но Сезар встретил их радостно, с протянутыми руками, подвел их к накрытому столу, усадил подле себя. Сказал учтиво:

– Если бы у меня была такая армия, мои господа, как армия, что защищала Фаэнцу, я бы захватил уже всю Италию.

Стол не был роскошен, но после бедности осажденного города показался братьям настоящим пиром. А Сезар делал знаки, и им подливали. А он все продолжал:

– Я восхищен вашей стойкостью, тем более в таком юном возрасте. Про меня ходит много слухов, но я уважаю достойного противника. Я не ждал его встретить здесь, тем более после прошлых моих походов.

Кто-то заиграл на лютне, и вечер становился все веселее. Офицеры Сезара рассказывали шутки, но ничего слишком уж грубого и непристойного. Словно показывали: война – да, война. Но мы рыцари, на самом деле, что нам теперь враждовать? Теперь-то все уже кончено.

Послушали канцону о любви, выпили еще вина.

– Я отказался от контрибуций, – сказал Сезар старшему, Асторре, – ведь Святому престолу теперь владеть этими землями. Ваши люди не виноваты в том, что защищали вас. И пусть претензии вашего рода основывались на ошибке – Фаэнца была дарована лишь на время и человеку, а не всему роду, вы ничем себя не запятнали, друг мой.

Асторре отхлебнул вина. Он не знал, как на это ответить. А Сезар продолжал:

– Я кормил ваших дезертиров и пропускал их без обиды сквозь наши ряды. Всех, кроме одного: тот красильщик, Грамманте, обещал показать мне слабое место в стене. Но я не люблю предателей и приговорил его к смерти через повешение. Вы видели ее, должно быть, наблюдая с балкона дворца. Я видел кого-то, думал, это были вы.

– Это был я, – ответил Асторре.

– Вы судили бы его иначе?

– Нет, – ответил Асторре после паузы. – Я тоже бы его приговорил.

Сезар улыбнулся ему – но только ему одному, – усмехнулся одним уголком рта. И губы Асторре дрогнули в ответ.

Ночь все длилась и длилась, и текло вино, и декламировались стихи, и пелись песни, и играли лютни.

– Но вообще, – сказал Сезар, – тот красильщик, он был такой один. Остальные, даже кто бежал, сохраняли верность вам и городу.

– Это все наши люди, – сказал Асторре. – Они показывали нам пример стойкости. Знаете, когда пошел восьмой месяц осады, я обсуждал с ними сдачу города, и они отказались. Сказали, что лучше умрут за меня. Вот какие жители Фаэнцы.

– Вы молоды, синьор, – сказал, откинувшись на спинку кресла, Сезар. – Молодости свойственно очаровываться своим окружением.

– Пусть я молод, но я могу отличить добро от зла и преданность – от вероломства. Все прелаты разом отказались следовать приказам самого святого отца, чтобы помочь мне. Торговцы ссужали мне деньги – беспроцентно и без сроков выплаты. Город любит меня, герцог.

– Вы ошибаетесь, – сказал Сезар. Лицо его в свете свечи было печальным, как будто он слышал вещи, узнать которые должен был, но был этому очень не рад. – Ваши воины сражались очень мужественно, но так не бывает.

– Капелланы приносили мне золотую церковную посуду, и мы переплавляли ее на монеты. Плотники вытачивали им деревянную – бесплатно. Женщины несли свои украшения, а торговцы, сговорившись, не поднимали цены, чтобы я мог платить жалованье солдатам и закупать орудия. Теперь вы верите мне?

– Теперь верю, – хрипло сказал Сезар, и глаза у него стали совсем отчаянными. – Мой отец, папа римский, предлагает вам выбор: вы можете отправиться в одну из небольших крепостей на юге Италии, к родичам вашей матери, или отправиться со мной в Рим.

Тут бы Асторре услышать то, что Сезар хотел ему сказать, но он был юн, и напряжение, копившееся в нем все время осады, помноженное на теплое вино, давало о себе знать. Он весело сказал:

– Юг Италии очень далеко отсюда. Родичи матери живут где-то под Беневенто. Вы вообще представляете, где это?

– Рядом с Неаполем, да. Я там бывал.

– Тогда вы представляете, какие это люди. У них даже речь смешная, – весело сказал молодой Манфреди. – Я поеду с вами, герцог. Я всегда мечтал увидеть Рим.

– Вы, должно быть, ошибаетесь, мой друг, – медленно сказал Сезар, – ведь родичи матери ждут вас.

– Нет, я вполне уверен в том, что хочу ехать с вами.

– Быть по сему, – жестко сказал Сезар, резко вставая, – быть по сему.

Глубокие тени залегли под его глазами, но сомнения, казалось, покинули его.

Следующие несколько дней Сезар потратил на обустройство города. Он оставил там отряд – для поддержания порядка, и одного из самых талантливых своих офицеров, чтобы решал все проблемы горожан.

Сезар входил в покоренные города как правитель, не как