Похвала Сергию - Дмитрий Балашов

Дверь швырком отлетела посторонь. Ляпун Ерш вывернулся в проеме, дыша пивным перегаром, косматый, нелюдимо и остро вглядываясь в темноту.

Варфоломей еще не знал, что скажет или содеет, но тут, услыша брошенное в лицо: – «Пшел!..» – с густым, неподобным окончанием, – попросту, не думая, отпихнул плечом хозяина и полез в жило, скудно освещенное колеблемым огоньком сальника.

Пахло кровью, паленою шерстью и кожевенным смрадом. Ляпун Ерш вцепился, было, в плечо, Варфоломею и так, вместе с ним, вволокся в избу. То ли узнав боярчонка, то ли почуяв силу в госте, хохотнул:

– Аа! Ростовской, ростовской! Чаво, не куницу ли куплять хошь?

Клоня башку с павшею на глаза нечесаною космою волос, мерзко и блудливо улыбаясь, он сожидал ответа, сам загораживая гостю проход, в глазах копилась пьяная злоба.

– Ничего, – спокойно отмолвил Варфоломей. – Поговорить пришел!

– Так, так значит! Поговорить! А мне ентих разговорщиков не надоть! – он качнулся, рукою нашаривая что потяжелее.

– Сядь, Ляпун! – возможно строже произнес Варфоломей. – Со мною ли, с Господом, а придет тебе говорить!

Ерш засопел, вскинул зраком, глумливо протянул:

– С Го-о-осподом?! Да ты не от ево ли, часом, идешь?

Лицо Варфоломея начало наливаться темным румянцем. Глаза отемнели. Настал тот миг тишины, который приходит перед боем или взрывом бури.

Перед ним, в глиняном светильнике, прыгая, мерцал огонек, неровно выхватывая из темноты то грубый стол, заваленный обрезками кожи и шкур, деревянными и железными скребками, небрежно сдвинутой к краю прокопченной корчагой с варевом и полукраюхой черного хлеба, то – пузатую, глинобитную печь, то полицу с глиняной и медной утварью, то развешанные над головою в аспидной, продымленной черноте сети, то груды копыльев и полуободранные барсучьи туши на полу.

Решась, словно кидаясь в прорубь (все, что хотел сказать допрежь того, вылетело из головы), Варфоломей молвил, как бросил:

– Тишу Слизня ты убил?! – и – как словно от сказанного – загустел воздух в избе. Ляпун качнулся, проминовав чан с черною жижей и молча, страшно, ринул на Варфоломея, схватив его измаранными в крови руками за грудки. Варфоломея шатнуло взад и вбок, но он устоял и изо всех сил сжал, вывертывая запястья, руки Ерша. Минуты две оба боролись молча, но вот Ерш ослаб, руки его разжались, и он, в свою очередь отпихнутый Варфоломеем, отлетел до полу-избы.

– Уйди-и-и! – взвыл Ляпун и, сгребя первое, что попало под руку – обугленную деревянную кочергу, – ринул снова на Варфоломея. Они сцепились вновь. Но теперь Варфоломей ожидал нападения. Схватя на замахе, и круто свернув вбок и книзу, он вырвал кочергу из рук Ерша, и, – ринув его так, что тот, отлетев за кадь, не удержался на ногах и сел на пол, – грянул двумя руками кочергу о край кади, переломив пополам сухое дерево, и кинул обломки под порог.

– Та-а-ак! – процедил Ляпун, звероподобно следя за Варфоломеем. – В моем доме меня же… Та-а-ак… – протянул он еще раз, круто вскочил на ноги и вдруг, вместо того чтобы вновь броситься на Варфоломея, принял руки в боки и захохотал.

– Да ты чево? Чево? – сквозь булькающий, взахлеб смех выговорил он, – чево надумал-то? Будто я? Ето я, значит, Тишку убил? Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! – он захохотал вновь и так звонко, что у Варфоломея на мгновение – только на мгновение, – шевельнулась неуверенность в душе: а вдруг все, что баяли про колдуна, обычный сельский оговор. Но тут он приметил, что глаза у Ерша отнюдь не смеются, а зорко и колюче высматривают. И он сделал – поступив, впрочем, вполне безотчетно, – самое правильное: не ответив ничего и не усмехнувши в ответ, стоял и ждал, прямо глядя в лицо Ляпуну, а тот все хохотал, натужнее и натужнее, и уже видать было, что совсем и не до смеха ему, и, почуяв, наконец, что более продолжать не след и что незваный гость все одно ему не поверил, он вдруг круто оборвал смех, примолвив с прежнею яростью:

– Ну, вот што, глуздырь! Потешил меня, а теперя ступай отсель, пока я пса с цепи не спустил! Ну?! – рявкнул он, шагая к Варфоломею. Варфоломей поднял правую руку, примериваясь схватить колдуна, в свою очередь, за воротник.

– Ты убил, – повторил он сурово и тихо, – и должен покаяти в том!

– Тебе, што ль, сопливец? – возразил, щурясь, Ляпун и вновь взревел:

– Вон! В дому моем!! Вон отселе!!! – И – кинулся вдругорядь. Но тут Варфоломей, изловчась, рванул его к себе за предплечье и, развернув на прыжке затылком к себе, ринул в дальний угол, в груду копыльев.

– А, так… ты так… Ну, постой, погоди… – бормотал Ерш, возясь на полу, не поворачивая лица к Варфоломею, а руками лихорадочно ища какое ни на есть оружие.

– Оставь, Ляпун! – возможно спокойнее сказал Варфоломей. – Меня не убьешь, да и я не с дракою к тебе пришел.

– Не с дракою? – лихорадочно возразил Ляпун, стоя на коленях и не оборачиваясь. – Не с дракою! А хозяина в ево дому бьешь! Да и небыль сплел на меня. Ково я убил?! – прокричал он, вскакивая и поворачивая к Варфоломею искаженное, едва ли не со слезами лицо. – Ково? Ну?! Ково? – бормотал он, наступая на Варфоломея. (В руке колдуна приметил Варфоломей длинное сапожное шило).

– Тишу Слизня ты убил! – возразил Варфоломей и, сделав шаг вперед, метко схватил Ерша за запястье: – Брось! – Вывернутое шило со стуком упало и закатилось под кадь.

Обезоруженный, тяжко дыша, колдун угрюмо, исподлобья, давящим недобрым взглядом уставился на Варфоломея. Взгляд его именно давил, казалось, имел весомую тяжесть, и Варфоломей, вспомня, что баяли про дурной глаз Ерша, начал про себя читать Исусову молитву. Минуту и больше пьяный колдун пытался взглядом устрашить Варфоломея, пока наконец не понял, что молодой барчонок ему не по зубам.

– Молод, молод, – процедил он сквозь зубы, – а уже…

– Не пугай, Ляпун, – отмолвил Варфоломей, выдержав взгляд колдуна, – не пугай! Покайся, лучше!

– Каяти мне не в чем! И ты мне – не указ! Мертвое тело – дело наместничье. К Терентию Ртищу иди, коли доводить хочешь. Токо преже докажи, что я ево убил, а не кто другой! Да ево и не убили вовсе, а бревном задавило, слышь?

– Слышу. Ты убил. Был я на месте и дерева те глядел сам. И не скоморошничай передо мною! Ты убил, – отмолвил Варфоломей.

Вновь наступила тишина. Видать, Ерш молча обмысливал сказанное. Наконец он поднял на Варфоломея обрезанный взгляд, молвив с кривой полуулыбочкой:

– А хошь и убил, не докажешь! – и опять наступила тишина.

– Ты сам должен пойти и покаяти в том! – твердо сказал Варфоломей. – И не к Терентию Ртищу сперва, а к батюшке Никодиму, духовному отцу твоему.

Ляпун шатнулся, подумал, усмехнув задумчиво. Склонил голову набок:

– С тем и пришел ко мне?

– С тем и пришел, – как можно спокойнее отмолвил Варфоломея.