Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

Фрау Бродски теперь появлялась на работе позднее: ей приходилось добираться до клуба обходными путями из-за штурмовиков, маршировавших по улицам, и эти пути с каждым днем становились все более окольными. У них с Фреей сложились комфортные рабочие отношения, устраивавшие обеих. Они обсуждали костюмы, клуб и девушек-танцовщиц, но о политике предпочитали не разговаривать. Да и о своей личной жизни не распространялись. Фрея часто думала о том, как ужаснулась бы Роза, увидев в ее гостиной портрет герра Гитлера, выпуск «Атаки» на кофейном столике и флаг со свастикой, свисавший с балкона.

И все же как-то раз когда они шили вместе в мастерской, фрау Бродски воткнула свою иглу в подушечку для булавок, сняла очки и провела по лицу руками.

– Знаешь, в этом месяце сорок пять лет, как я живу в Берлине, – сказала она. – Я провела в этом городе не всю жизнь, но ее большую часть.

Фрею ее откровение привело в замешательство.

– А где вы жили до этого? – осмелилась спросить она.

– Я приехала сюда с родителями из России, будучи еще маленькой девочкой, – ответила фрау Бродски. – В России мы жили в одном местечке в пределах черты оседлости. Тебе доводилось слышать такое понятие? – Фрея покачала головой. – Впрочем, с чего тебе об этом знать? – продолжила фрау Бродски. – Так называлась территория, отведенная евреям. За ее границами им жить не дозволялось. А желающие поехать куда-то еще должны были получить разрешение, и стоило это немалых денег. Я была единственным ребенком, но частью большой семьи. По соседству с нами жили все мои многочисленные родственники: дяди, тети, двоюродные браться и сестры. Времена были тяжелые, но мы были счастливы. В какой-то момент, правда, когда именно, не помню, я осознала, что Россия не ненавидела нас – всех, кто жил за этой пресловутой чертой оседлости. На царя было совершено покушение, и люди подумали на наших знакомых. Хотя они никакого отношения к этому не имели. А потом сын царя стал императором Александром III. Хотя жизнь при этом Александре стала хуже, чем была при его отце. – Фрау Бродски помотала головой и причмокнула языком.

– Вы поэтому переселились в Германию? – спросила Фрея.

– Мы хотели податься в Америку. Но к тому моменту, как мы прибыли в эту страну, мы потратили столько денег на взятки и подкупы, что они почти закончились. И мы остались здесь, – вяло улыбнулась Фрее фрау Бродски. – А теперь мы должны молиться на портрет Адольфа Гитлера и вывешивать из наших окон флаги со свастикой. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Фрея поколебалась из опаски обидеть собеседницу, но все же спросила:

– А вы не считаете, что пришла пора снова подумать об отъезде в Америку?

Фрау Бродски устремила взгляд в даль.

– Я не могу уехать. Муж уже пожилой, и здоровье у него неважное – он не перенесет путешествие. Хотя сын с семьей обсуждали, не попытаться ли. Здесь нет будущего для моих внучек, – пожала плечами Роза. – Знать бы еще наверняка, что они будут там в безопасности…

Фрея вернулась к шитью с тяжелым сердцем.

«Почему жизни некоторых людей складываются так драматично?»

А вечером, в желании облегчить душу, она купила блокнот в кожаном переплете и на латунной застежке и начала скрупулезно записывать в него события последних недель. Она писала о топоте нацистских сапог по ночам, о молодом парне, лежавшем в больнице со сломанной челюстью, о своем ужасе перед лицом того насилия, что творилось на улицах, о любовных отношениях между штурмовиком и музыкантшей, о юной девочке, приехавшей в чужую страну с мечтой о безопасной, счастливой жизни. Фрея даже попыталась поставить себя на место Вальтера Грубе и написала о фанатичной любви к Адольфу Гитлеру. И представила себе Лизель, готовившуюся стать покорной женой и матерью в своем лагере для нацистских дев. Эти записи стали для Фреи способом осмысления все более неразумного, абсурдного мира, хроникой парадоксальных и противоестественных событий, происходивших вокруг нее, чтобы однажды в будущем он смогла снова заглянуть в прошлое и подтвердить хотя бы самой себе: да, именно так все и было. И если в реальной жизни случалось что-то, заслуживавшее внимания, она тоже записывала это в блокнот.

Некоторые заметки превращались в более длинные рассказы, которые Фрея печатала на машинке и складывала в желтую папку. А эту папку девушка прятала под нижним бельем в верхнем ящике комода. Один рассказ представлялся ей особенно перспективным – вымышленная история о Герде, танцовщице кабаре, которая завязывает интрижку с богачом, оказавшимся на поверку фашистом. Он вводит ее в высший свет, ходит с ней на приемы и званые обеды и знакомит с высокопоставленными нацистами, которых она со временем начинает ненавидеть. Герда рыжеволосая и голубоглазая, и никому даже в голову не приходит, что она еврейка. Но вместо того чтобы порвать с любовником, она решает воспользоваться той информацией, которой он с ней делится, и разработать план покушения на самого значимого нациста из всех – Адольфа Гитлера – во время его визита в престижный берлинский отель. Эта история захватила Фрею, и писать ей было в удовольствие. В образе Герды она совместила черты Виолетты, обеих Софи, Перл и себя (для пущей убедительности), а для фона использовала подробности из других своих записей. Фрея решила дать почитать этот рассказ Вольфгангу. Правда, рассказ был еще очень сырой, а его оттачивание потребовало бы гораздо больше времени, чем все, что она написала до этого. Но девушка надеялась, что Бергер не обидится.

А потом, одеваясь как-то утром, Фрея выдвинула ящик и увидела, что папка исчезла. Она лихорадочно перерыла все нижнее белье, а затем и содержимое всего комода. Слава богу, ее блокнот по-прежнему лежал под матрасом: внутренний голос подсказал Фрее спрятать его в еще более надежное место, отдельно от папки. А еще через миг Фрея вспомнила, что ящик с нижним бельем накануне был слегка приоткрыт, только тогда она не придала этому значения. Но кто мог покуситься на папку с рассказами? Ужасная мысль пришла ей в голову.

Накинув халат, Фрея бросилась на кухню и вытащила из старой печи зольник. Он был полон до краев. А когда запаниковавшая девушка откинула дрожащими руками