Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Да-да. Могу представить.

Хотя интонация ответа была рассеянной, Отто, ободренный, продолжил — и как раз тогда отвернулся от того, что никогда не забудет, от мелочи, как он будет себе твердить, не имеющей ни малейших значения или последствий; и все же он запомнил его неудивленным, с опущенной нижней губой, обнажавшей нижние зубы, пока сам Отто говорил и договаривал. — В смысле, чтобы пытаться расставить все по своим местам, надо так много… ну ты знаешь, в каком я смысле, в смысле, ты сам мне об этом рассказывал, но… ну, ты действительно многому меня научил.

— Правда?

— Да но, ну в смысле знать столько, сколько знаешь ты, наверняка…

В смысле, ты теперь уже правда можешь делать все, что хочешь, в смысле, ты не чувствуешь себя ограниченным тем внутри себя, чего ты не знаешь, в отличие от меня. Отто договорил и теперь с тревогой ждал ответа; его не последовало, не считая звука, обозначившего, что можно не повторяться. Дальше они шли в тишине, но для Отто любая тишина была непростым состоянием, особенно противоестественная в обществе другого человека, будто ее нужно атаковать и разбить вдребезги — или по крайней мере тормошить, пока она не зазвенит. Наконец он сказал: — Мне было интересно, в смысле, ты сейчас в отпуске? Или просто как бы взял перерыв.

— От чего?

— Ну в смысле от работы, чертежей…

— Ах это. Это. С этим я закончил.

— Правда? Чудесно. В смысле, чудесно же, да? Судя по тому, что говорила Эстер, теперь ты сможешь… делать что хочешь.

Глядя только на лужи, бордюры и поблескивающий лед, они шли дальше. В пути до квартала, откуда они начинали, Отто посмотрел на часы полдесятка раз и добился только одного ответа, который теперь вертел в мыслях — не для того, чтобы немедленно понять, лицом к лицу, как есть, его или его источник, а примеряя получившуюся фразу к устам Гордона, чьей личностью, хоть он сам этого не знал — и не планировал, — однажды вытеснит себя. По пути он воображал Гордона в разных сценах, беседующим с разными персонажами, различавшимися только полом: — И если я никого не могу научить быть лучше, тогда чему научился я сам?

— Это собака словно следит за нами, сказал Отто, оглядываясь. Щелкнул пальцами. Черный пудель бросился прочь. — В смысле, на улицах не встретишь собак, которые вот так носятся сами по себе. Отто поднял взгляд. Впервые его спутник проявил интерес хоть к чему-то, кроме дороги перед ними. — В смысле, должно быть, потерялась.

— Да, странная. Бегает кругами, подходя к нам все ближе.

— Скорее всего, ищет хозяина, а видит только двух незнакомцев, — сказал Отто. — Но несмотря на такую чистую шерсть, красивую прическу и красный поводок, посмотришь — просто очередная собака, подкрадывается.

— Сюда. Иди сюда.

— Впрочем, я слышал, они чрезвычайно умные. Собака снова дала деру. Но поднявшись по лестнице, они оглянулись и увидели, что черный пудель наполовину поднялся за ними.

Когда они вошли, Эстер вешала шляпу. — Что… откуда… сказала она, когда собака пробежала мимо нее с таким видом, словно знала дом лучше, имела больше прав здесь находиться.

— Я так и думал, что ты как раз вернешься, сказал ей Отто.

— Я вернулась, но сейчас звонили Билдоу и пригласили нас выпить. Пойдешь?

— Отчего нет, в смысле, если я…

— Ну, он-то явно не пойдет, сказала она добродушно. — Он так и не простил ее за то, что она пыталась поцеловать его на Новый год. Они оба повернулись к нему, чтобы включить в разговор, но он уже вошел в студию и возился с фонографом.

— Эстер, я…

— Он…

— Буду через минуту, сказала она, двинувшись к спальне.

Отто стоял, разглядывая свои ногти. Потом посмотрел на часы, и на него обрушилась музыка. — Что это? спросил он, подойдя к двери студии.

— Это? Что-то из Генделя, оратория «Иуда Маккавей».

— А. Это… это изумительно верно же, продолжил Отто, не в силах показать одобрение, молча слушая. — Гляди, идет покоритель{105}, пел бас.

— Всегда обидно, когда такие вещи переводят. В смысле, в оригинале наверняка звучит внушительнее.

— В оригинале?

— В смысле… на немецком, сказал он, когда вошла Эстер, не глядя пересыпая мешанину из одной сумочки в другую. Она уронила помаду. Когда присела ее поднять, юбка тесно облегла длинную линию бедра. Начинало темнеть. Пудель наблюдал за ними обоими без интереса.

— Пожалуйста, проследи, чтобы собака не устроила беспорядок.

— До свидания, я…

— До свидания.

На первой лестничной площадке Эстер порылась в сумочке и достала бумажку. — Можешь прочитать? Она передала ему. — Это их адрес, никак не могу запомнить.

— Что это?

— Нет. На другой стороне. Бог весть что это, что-то его.

— Для целых чисел n больше 2 уравнение хn плюс уn не имеет ненулевых решений в натуральных числах.

— На другой стороне. Она сама открыла дверь на улицу.

— Он теперь стал такой… странный, Эстер, сказал Отто, догоняя. — Почти не получается… В смысле, за все время прогулки я так и не смог до него достучаться.

— Я теперь почти его не знаю. Так странно. Она посмотрела на Отто. — Знаешь, вы чем-то похожи.

— Да, но… с его способностями…

— С его способностями и с твоими амбициями, сказала она, взяв Отто под руку и отворачиваясь слишком рано, чтобы заметить выражение, которое вызвала у него на лице, — у меня был бы весьма выдающийся мужчина.

Пудель, лежа на полу с вытянутыми передними лапами, наблюдал, как он выпил стакан бренди. — В оригинале! Боже правый, как тот, кто цепляется за такую глупость, может удержать в голове хоть какую-то надежду? Он подошел к окну и постоял перед ним, спиной к комнате. Пошел дождь. В комнате было тепло, вода звенела о стекло. Пока проходили минуты, это место приобретало свойства любой тихой комнаты в дождливый зимний день, комнаты, отрезанной от всего, что допускают солнце и открытые окна, и в которой даже музыка — это дополнительная мебель, служащая, чтобы, скорее, упорядочивать тишину, чем нарушать ее, усиливая впечатление, будто комната не вернется в мир, пока не заключит в себе свое назначение. — Мальчик, хрупкий, как предвзятость, пожалуй, я должен его поблагодарить, должен поблагодарить за то, что спас меня от этого проклятого чувства, что…

Собака вытянула лапы и, впившись когтями в пол, подтянулась к нему, слегка склонив голову набок и прислушиваясь. Он повернулся, и они уставились друг на друга, человек и собака: и собака увидела мужчину, в чьем внешнем виде не было