Салтыков - Сергей Мосияш

К разбитому, изодранному шатру Фермора сходились командиры дивизий и бригад. Пришли Леонтьев, Толстой, Броун с головой, замотанной окровавленной тряпкой.

— А где Чернышев? — спросил Броуна Фермор.

— Не знаю, Вилим Вилимович. Он не вернулся с одной из контратак.

— Погиб?

— Не знаю. Не хочу врать.

Появились уже в темноте Голицын с Ливеном. Они тоже ничего не могли сообщить утешительного ни о Чернышеве, ни о Панине, ни о Стоянове, ни о Бекетове.

— Стоянова я видел в последний раз, когда он повел атаку на пушки, — сказал Толстой.

— Но он воротился?

— Да. И приволок с людьми более десятка прусских пушек.

— А Бекетов?

— Бекетов не вернулся из первой же контратаки.

Не явились к главнокомандующему генерал Мантейфель и бригадир Тизенгаузен. Возможно, погибли, но об этом никто не заговаривал, надеясь на чудо, которое после таких сражений нередко случается, когда убитый или даже похороненный вдруг появляется среди товарищей, живой и невредимый.

— Ирман, — окликнул Фермор квартирмейстера.

— Я слушаю, ваше превосходительство.

— Возьми свою команду, соберите ружья и шпаги убитых и сложите на телеги.

— Утром?

— Нет. Сейчас. Немедленно, чтоб за ночь управились.

Рано утром, едва зарозовел восток, зашевелился русский лагерь. Армия уходила с цорндорфского поля в сторону Ландсберга. Скрипели повозки, стонали в них раненые от толчков на рытвинах. Здоровые шагали рядом с заряженными ружьями, готовые к отражению врага, если б он попытался напасть.

Фридриха разбудил адъютант:

— Ваше величество, русские уходят.

— Ну и черт с ними. Куда они направляются?

— На Блуменберг.

— Значит, победа за нами, Притвиц! Арни, вставайте, пишите реляцию в Берлин о нашей победе. Поле за нами. Пусть там порадуются.

Де Катт, садясь за бумагу, чувствовал искусственность королевской бравады, но, зная характер Фридриха, не удивлялся этому: «Опять сам себя подбадривает. Какая победа? Русские не уступили ни пяди. Положили наших здесь полков десять. О какой победе может идти речь?»

Однако реляцию накатал секретарь оптимистичную, какую велел король: радуйтесь, берлинцы!

Пленных с вечера загнали в какой-то сарай на окраине Цорндорфа. Большинство были раненые. Кто-то стонал, кто-то скрипел зубами, а кто-то облегчения ради тихонько матерился. Часовой, стоявший за дверьми, запретил разговаривать, и поэтому пленным приходилось шушукаться:

— Ты откель, браток?

— Я с четвертой Гренадерской. А ты?

— Я от пушек.

— Значит, толстовский?

— Угу.

— Затяни мне потуже, а то сползает.

— Дали б хошь воды, смерть пить хотца.

— Потерпи, заутра напоят, аж очи вылезут.

— Не каркай, дурило.

Захар Чернышев угодил в плен, придя в сознание на поле боя.

Поднялся с гудящей головой на ноги, а тут тебе и команда: «Хенде хох!»

— Чтоб ты сдох… — пробормотал генерал, однако руки поднял.

Его втолкнули в сарай в темноте, он на кого-то наступил, тот вскрикнул, выругался:

— С-сука, ты ж мне руку разбередил.

— Прости, браток, — извинился Чернышев и, присев, ощупью нашел у стены местечко, сел. И вскоре так, сидя, и уснул.

Проснулся, когда в сарае было уже светло настолько, что можно было рассмотреть в полумраке людей. Чернышев вытянул затекшие ноги, осмотрелся, ища кого-нибудь знакомого. Увидел совсем близко полковника Бекетова, пробрался к нему. Опустился рядом.

— Здравствуй, Никита.

— Здорово, Захар.

— Ну как ты?

— Хреново, брат. Кирасир едва руку не отрубил, сволочь. Столько крови потерял.

Помолчали, повздыхали. Чернышов спросил:

— Что тебя-то сюда понесло?

— Куда сюда? В сарай, что ли?

— На войну? Ты ж, как-никак у нее в фаворитах обретался.

— Выходит, другой получше сыскался.

— Кто? Алешка Разумовский?

— Хошь бы и он. Тебе-то что?

— Ты не сердись, Никита.

— А чего мне сердиться?

— Ты ей как приглянулся-то?

— В пьесе играл. Да, видно, так хорошо, что, окромя рубля, решила приласкать.

— Ну и как?

— Что «как»?

— Как она в постели-то, небось мягонькая?

— Слушай, Захар, не цепляйся, еще услышит кто.

— Тю, Никита. Дурачок ты. Може, через некий час нам двенадцать ружей без суда! А ты: «кто услышит». Впрочем, вряд ли патроны переводить станут, поколют штыками або саблями порубят, а ты: «услышат».

— И все равно об ней не хочу зубоскалить. Она меня любила. Да, да. Чего улыбаешься?

— Любила б — на войну не отправила.

— Я сам вызвался. Произвели в полковники, чего ж сидеть около, сердце бередить.

— А Разумовского вон в фельдмаршалы пожаловала, однако сюда не думает отпускать. Видать, у него сучок-то покрепче твоего, — хихикнул Чернышов.

— Ну и гад ты, Захар! — рассердился Бекетов.

— Ладно, Никита. Будет о ней. Давай думать, как удрать отсюда.

Но Бекетов молчал, видно, всерьез сердился на генерала.

— Кто тут еще из офицеров есть? — спросил Чернышев, решив переменить тему.

— Видел Тизенгаузена и Салтыкова.

— Которого? Старика?

— Нет, генерал-поручика.

— Хох, впору военный совет открывать. Часом, Фермор не тут?

— Нет. Вилима нет.

— Слава богу, — перекрестился Чернышов. — Значит, армия цела, коли Вилима не пленили.

Не понравилась Бекетову интонация в голосе генерала, ехидная какая-то.

— Ну и язва ты, Захар.

— Небось заязвишь, коли впереди карачун светит.

— Молись Богу, може, услышит.

— Эх, Никита, Никита, а еще с царицей любился.

— Я же сказал, помолчи об этом, Захар. Будь человеком.

— Ладно, ладно, молчу.

Но молчал Чернышев не долго, погодя несколько, спросил:

— Значит, бежать не станешь? Так?

— Так, Захар. Я слаб, не хочу тебе обузой быть. Да и, если заметят, пристрелят на месте.

— Ладно, Никита, я тоже не побегу, — сказал Чернышов, хотя в мыслях другое держал: «Черта с два. Уловлю момент — смоюсь».