На Фонтанке водку пил - Владимир Рецептер

Положение и впрямь получалось поганое: и партийцы не больно-то держали его за партийца, и беспартийцы перестали считать своим. Хоть и член, однако не стойкий. Хоть и поляк, но почти еврей. И это несмотря на самого Гришку Романова и его принудительную рекомендацию… Полного доверия, которого Стриж, как никто другой, безусловно, заслуживал, он и не мог добиться ни у тех, ни у других…

Мы стояли у зоомагазина, как раз на полпути от «Сателлита» до Акихабары, и смотрели на попугаев. Я здесь всегда застревал.

Серо-белый, изящный, с красным хохолком был сердит и выкрикивал какие-то японские грубости.

Другой, чуть крупнее, совершенно белый, с желтым тюрбаном и красным клоунским пятном на щеке, наоборот, вроде всегда улыбался. Нравился мне и зеленый, среднего роста упитанный попка, который постоянно что-то раскусывал красным клювом и пожевывал, показывая черный язык; и два огромных гладиатора с мощными хвостами и в пестрых доспехах; и попугайные лилипуты, тоже разноцветные и веселые, вечно свистящие и поющие, как будто они живут не в клетках, а в раю; и черный дрозд с розовым клювом и желтыми очками; и щемящие душу колибри, совершенные крохи, никогда прежде не виданные…

Но обезьяна на цепи, сероголовая и белолицая обезьяна с длинным хвостом, сильная и грациозная, как женщина-вамп в кровавой драме, белолицая японская красавица, следящая за ходом продаж, — вот кто покорил мое беспутное сердце…

Я думал, что Слава успокоился, но оказалось, что это был только разгон.

— А тот? — грозно спросил меня Стриж и показал головой на северо-запад. — Ты-ы ero-о не зна-аешь, — зловеще пропел он. — И я, оказывается, его не знал… — Мы уже отошли от зоо, но он снова меня остановил. — Володька, только — ни-ко-му!.. Клянись!..

Мне стало неуютно, и я сказал:

— Если не доверяешь, я обойдусь…

— Доверяю, — глухо сказал он, и я понял, что тайна, от которой он жаждет освободиться, может его разорвать. — Он взял меня с собой на Черную речку, на дачу… На спецдачу… — И Слава сделал роскошную паузу, давая мне хотя бы отчасти вообразить себе его и спецдачу. — Я спросил, куда мы едем, но он ничего не сказал… Он сказал: «Увидишь…» Встречали нас… такие… Коля… И Сережа… И еще один… Не знаю, как его звали, но — референт… Значит, пятеро мужчин, а их — четырнадцать… Четырнадцать девок… Слушай. — Тут Стржельчик взял меня под локоть и заставил идти с ним в ногу, а голос понизил, не доверяя даже встречным японцам. — Кадры — отборные, можешь мне поверить. Стюардессы с зарубежных рейсов в основном. — Теперь я понял, по какой причине назначен конфидентом: рассказ о стюардессах Люлечка могла неверно истолковать. — И вот этот Коля наставляет на меня палец, вот так, как пистолет, и спрашивает его: «Будет молчать?» И он говорит: «Будет». Тогда референт наставляет на меня палец и опять его спрашивает: «Ручаешься?» И он поворачивается ко мне и спрашивает: «Ты понял?» Я говорю: «Понял». А он мне опять: «Ты понял, что этого не было?» И я вижу, что это — другой человек, я его не знаю!.. И я ему говорю: «Я понял, это — сон!» И он — смеется… И эти тоже… И тут начинают подходить девицы… И все смеются, понимаешь?.. Всем — весело… Всем, кроме меня… Ну, я здороваюсь с ними, а Коля стоит рядом и говорит: «SOS! Эту — нельзя!.. И эту — тоже… А эту — можно…» А референт улыбается, он — смеется, представляешь?! — Тут Слава меня отпустил, и некоторое время мы шагали молча. Потом я задал глупый вопрос:

— А эти — Коля и референт — они партийцы?..

— Они? — тревожно переспросил Слава. — Они же охраняют…

— И девки? — спросил я. — Как ты думаешь, они — члены партии?.. Или сочувствующие?..

— Черт их знает! Какое это имеет значение? — нервно спросил Стриж.

— Ну, если им доверяют летать за рубеж и давать начальству, неужели беспартийные?..

— Можешь мне поверить, Володька, я нарочно не оставался ни с кем наедине!.. Ну выпили, потанцевали…

— Конечно, — сказал я, — на хрен тебе это нужно, только свистни!..

— В том-то и дело, — обрадовался Стриж.

— А ему зачем? — спросил я.

— Лестно, понимаешь, — объяснил он. — Где эти, там и он!.. Квартала два мы прошагали молча, а когда показалась Акихабара, я спросил:

— Слава, зачем ты это рассказал?

— Не понял…

— Зачем мне знать, если это такая тайна?

Он хитро посмотрел на меня и объяснил:

— Потому что ты можешь не послушаться…

— Ну вот, — сказал я, — теперь понятно…

Чувствую, что любознательный читатель опять огорчен неполной ясностью, а может быть, даже и ярится против автора: кто же все-таки увлек бедного Стржельчика в притон партийного разврата на берега Финского залива, в устье речки Черной, именуемой ранее Ваммельйоки, но отвоеванной в боях Иваном Пальму и победоносной Красной армией? Какой мерзавец задумал лишить его невинности при помощи коварных референтов и бесстыдных стюардесс?..

Но и тут роман не дает ясного ответа.

И тут уклончивый автор не называет точного имени.

Почему?.. Во-первых, обещал…

А во-вторых, сам не помнит. То есть, конечно, помнит, но…

Если он жив, сам вспомнит и застесняется.

А если не застесняется, Бог ему судья. Главное ведь что? Что у него ничего не вышло, и Стриж остался чист, как слеза…