Готские письма - Герман Умаралиевич Садулаев

В тот период я занимался рок-н-роллом. Я исполнял свою мечту стать знаменитым музыкантом. Стать рок-звездой. Как всегда, вначале у меня получалось. У меня было музыкальное образование: три класса музыкальной школы по классу фортепиано и пятёрка по сольфеджио. Я знал не три, а целых пять аккордов на гитаре. Начиная с 1996 года из меня вдруг полезла интересная музыка. Она шла непрерывным потоком, вместе со словами для песен. Мне оставалось только ставить разметку, нарезать плотное, как агар-агар, вдохновение на куски треков. Быстро нашлись ребята для группы, и мы стали петь. Мы стали играть в рок-клубах, а тогда в Петербурге их было несколько: «Молоко», «Дикая сторона», чёрт их знает, всех не упомнишь. Мы выступали в сборных концертах. Нас заметили. Нас ставили к себе на разогрев «Милитари Джейн» – тот самый, что стал «Пилотом», и «Ленинград» – тот самый, что стал «Ленинградом». Мы выпустили альбом, о котором была рецензия в журнале Fuzz, и рецензия была благоприятной. Мы пели на второстепенных телеканалах и попали в ротацию на радио.

Ещё бы чуть-чуть. Но мы решили сменить концепцию. Мы решили экспериментировать со звуком. И всё пошло прахом. Журнал Fuzz охарактеризовал наш второй альбом так, что после рецензии нам следовало всем троим застрелиться. Собственно, мы так и сделали. Мы рассорились и разошлись по своим углам. Я записал в свой актив попытку стать рок-звездой и провал. Но, чёрт побери, это было круто.

Сцена, софиты, гитары, девчонки, вопящие около сцены (потом те же самые девчонки, вопящие в твоей скрипящей кровати), грим, интервью, съёмка, опять концерт. У меня всё было. А потом всё кончилось. И вскоре музыка перестала в меня заливаться и истекать из меня. Просто перестала, и всё. И мне совсем не удивительно, что Пол Маккартни не сочинил новой «Yesterday», а «Пинк Флойд» не записали вторую «Стену». Просто в тебя перестаёт затекать, и вытекать из тебя нечему. И те, которым не повезло, они успевают стать богатыми и знаменитыми и потом всю жизнь поют свой единственный хит, про отель «Калифорния», и записывают новые треки, такие, в общем, неплохие, качественные. И продают альбомы. И ведут телешоу. И ещё что-то делают, чёрт побери. Ну а те, которым, как мне, повезло, они выбывают из шоу чуть раньше, чем теряют свой дар.

16

Зато я стал пить и употреблять наркотики позже. Не всё же сразу. Удивительно, что алкоголь и наркотики стали спутником не рок-н-ролльного периода моей жизни. А совсем наоборот. Времени, когда я был коммерсантом и зарабатывал деньги. Но об этом будет другой, отдельный рассказ.

17

На одном из поворотов моей цветной, как сны после мелатонина, судьбы меня так занесло, что я стал литератором. Да не просто каким-то там ещё одним русским сочинителем, коих тьмы и тьмы, а черкесским писателем. Самым известным современным черкесским писателем. Да, это всё я. Потому что я Эрманарих Казбекович, и фамилия моя Сагалаев, и в паспорте у меня стоит место рождения – Карачаево-Черкесия, и предполагается, что все мы – те, о ком был написан наш паспорт, а раз так, то я – черкес и черкесский писатель, и поскольку других черкесских писателей нет – самый великий и знаменитый.

Оставшись без музыки и без группы, я стал писать рассказы. Рассказы слагались в повести. Повести вырастали в романы. Первые мои опыты были трогательные, как говорила литературная критика – «пронзительные». Я рассказывал про детство, про свою маму, которую едва помнил, и всё это шло фоном или на фоне исторических преданий кавказских племён, которые для меня, сына профессора истории, были частью жизни, такой же, как завтраки, мультфильмы, утренняя эрекция и вечерняя мастурбация.

Далёкая Карачаево-Черкесия встрепенулась и подняла меня на щиты. Российская публика встретила меня овацией. По моей повести сразу же поставили спектакль. Купили права на экранизацию. Меня печатали. Мои книги расхватывали как гамбургеры в «Макдоналдсе». Меня стали возить за границу и показывать там иностранным людям: вот, мол, черкес! Настоящий. Умеет читать и писать. И даже знает несколько слов на английском языке. А ну-ка, исполни! И я говорил: «Well, you know…» Иностранцы охали и вежливо ощупывали меня. Некоторые иностранки, наоборот, раздевались и давали пощупать себя в номерах недешёвых отелей, снятых для меня, гостя, писателя из Черкесии, организаторами всяческих литературных фестивалей.

Но я, конечно же, очень скоро всё испортил. Во-первых, новые мои рассказы были всё менее основаны на древних черкесских преданиях, всё более на сюжетах моей рок-н-ролльной молодости, а также и на опытах межкультурных контактов в номерах фестивальных отелей, на смятых двуспальных ложах европейско-черкесской интеграции. Но это бы мне простили. Если бы не геноцид.

Меня ведь специально пригласили в Мюнхен на самую большую учредительную конференцию всемирных черкесов, чтобы я подтвердил историческую правоту черкесского народа, рассказал об ужасе геноцида, который по сию пору отравляет нашу действительность и корёжит нашу ментальность, о том, как тяжело и невыносимо нам, черкесам, без отмщения и без адекватной финансовой компенсации. Особенно без компенсации. И я, как черкесский писатель, должен был это подать чувствительно, тонко.

А я, ну вы понимаете…

Волна негодования прокатилась по всему цивилизованному сообществу. Меня низвергли со всех пьедесталов. Английское издательство выслало мне полконтейнера книги, которая уже была переведена на английский и напечатана, отказавшись её продавать. Немецкое издательство закрылось. Мой агент сообщил, что все договоры расторгнуты. Российская литературная среда потеряла ко мне интерес. Оказалось, что мои книги скучны, что таланта у меня нет, а всё, что было во мне интересного – это черкесская экзотика и маячивший за моей спиной геноцид. В самой Карачаево-Черкесии несколько месяцев издавался еженедельный листок «Не дай Аллах нам стать сагалаевыми». Был снят цикл телепередач про мерзость моего предательства, передачи были пущены по региональному телевидению в прайм-тайм и пять раз повторялись. Много лет дату моего выступления на Мюнхенском конгрессе черкесского народа, пришедшуюся аккурат на день весеннего равноденствия, отмечали сжиганием моих книг и чучела меня на площадях нескольких городов в Карачаево-Черкесии и в Европе. Потом книги кончились. А мастерить чучело надоело. Но все запомнили. Все про меня узнали. Эрманарих Сага-лаев – полукровка, метис, ублюдок, вырожденец, генетический мусор, предатель.

Так я стал знаменитым.

18

Второй раз я встретился с Иваном Шимодой в клубе, то ли стрелковом, то ли реконструкторском. Шимода упражнялся в стрельбе из арбалета. Шимода часто занимался странными вещами. Я думаю, это он так выёживался. Современному наставнику, коучу положено выёживаться и увлекаться чем-нибудь оригинальным.

Шимода протянул мне снаряженный