Карфаген должен быть разрушен - Александр Немировский

Корнелия сидела у себя в комнате перед дверью, открытой в перистиль. Из памяти не выходили слова Полибия, сказанные им вчера при прощании: «Здесь я оставляю счастье».

«А мое счастье? — думала Корнелия. — Один за другим умирали дети. Из двенадцати осталось трое. А Публий? Что заставило его торопиться с браком?»

Из перистиля послышались шаги и скрип скамейки. Через несколько мгновений раздался звонкий голос Тиберия, и на душе матери стало спокойно.

— Учитель! Зенон пишет, что все люди — творения судьбы и что в каждом человеке — частица божества. Но почему же эти частицы гаснут, как искры в воздухе? Почему в мире столько зла?

— Этот вопрос поставлен тобою правильно, Тиберий, — послышалось в ответ. — Зенон бы на него ответил так: «В несправедливости, царящей на земле, надо винить не судьбу, установившую справедливый порядок, а самих людей, не понимающих велений судьбы…»

Снова скрипнула скамейка, и голос Блоссия стал затихать. Теперь они идут по дорожке сада и, достигнув ворот, повернут назад. Мысль всегда в движении. Поэтому Сократ ничего не писал. Только думал и говорил.

И вновь стал слышен голос Блоссия:

— Нет, не в дар дана человеку жизнь, а в долг, и судьба, как суровый заимодавец, ждет в конце пути, нередко отнимая долг по частям — слух, зрение, ноги, память. Поэтому то немногое время, что нам выделено, надо тратить на борьбу и на труд, дающий радость.

Корнелия вспомнила, что эту притчу сочинил какой-то мудрец — имя его она забыла — с самого каменистого из греческих островов, где старики кончали жизнь самоубийством, чтобы не отнимать кусок хлеба у молодых. Мудрость чаще всего спутница нищеты. Ведь и Блоссий явился три года назад в Рим с одной статуей Зенона…

В комнату вбежал раб.

— Госпожа! — закричал он. — К тебе египетский посол.

— Посол? — удивилась Корнелия. — Может быть, он спутал мой дом с курией? Покажи ему дорогу.

— Нет! Он назвал твое имя.

— Тогда впусти.

В комнату вступил Менилл в сопровождении двух юношей в белом.

Сам он был в голубой мантии, шитой золотом.

— Мой повелитель Птолемей Филометор, — торжественно начал посол, — предлагает тебе руку, сердце и корону. Он готов разделить с тобою все свое состояние, которое исчисляется в пяти тысячах талантов золотом и в недвижимом имуществе, перечень которого мне поручено тебе передать.

Менилл протянул Корнелии папирусный свиток.

— Птолемей делает мне предложение? — проговорила Корнелия, едва опомнившись от удивления. — Но ведь он ни разу не видел меня!

— Он наслышан о твоей красоте и добродетелях! — важно произнес Менилл.

— А ему известно, — усмехнувшись, спросила Корнелия, — что у меня дочь уже тринадцать лет, как отпраздновала свадьбу?

— Но, выдав дочь замуж, — быстро нашелся Менилл, — ты стала свободна!

— У меня двое сыновей, — перебила Корнелия. — Они потеряли отца. Я решила посвятить себя воспитанию моих мальчиков. Передай царю, что долг матери вынуждает меня ответить отказом.

— Но ты хотя бы раскрой свиток! — умоляюще произнес Менилл. — Посмотри, от чего ты отказываешься. В мире не будет женщины богаче тебя.

— Мое богатство — мои сыновья, — ответила мать.

Стихли шаги посла и его свиты, и снова скрипнула скамейка.

— Добродетель не нуждается в поощрении, — с чувством проговорил Блоссий. — Она черпает награду в самой себе. Раб может быть счастливее царя, если он ощущает в душе божественный огонь. А истинное счастье царя — когда он служит народу. Был ли кто-либо счастливее спартанского царя Клеомена, раздавшего землю беднякам?

— Но Полибий, — возразил мальчик, — называет Клеомена тираном. Ведь он пишет в своей второй книге: «Клеомен упразднил исконное государственное устройство и превратил закономерную царскую власть в тиранию».

— У тебя хорошая память, Тиберий. Это подлинные слова Полибия из Мегалополя, города, разрушенного Клеоменом.

Корнелия вышла из своей комнаты. Мальчик бросился к матери.

— Прости, что я прервала вашу беседу, — обратилась она к Блоссию. — Из твоих слов, учитель, я поняла, что ты объясняешь неприязнь Полибия к Клеомену тем, что он был врагом его родного города. Я внимательно читала труд Полибия, и мне кажется, тут дело в другом. Полибий опасается, что последователи Клеомена — а их немало в Ахайе — могут раздать землю беднякам и освободить рабов. Тогда неизбежно в Ахайю войдут наши легионы, и рабами станут все. Полибий осторожен и мудр!