Тума - Захар Прилепин

…пойдя на баз, где не было уже скотины, Степан расслышал присутствие живой души. Заглянул в стойло.

Возле кормушки, в углу, сидел, закрыв глаза, Мевлюд.

…вестей с других городков не было. Никто не ведал, остались ли на нижнем Дону иные, помимо черкасских, казаки, или всех повыбили до самого Северского Донца. Лазутчики – не возвращались.

В числе нескольких, в свой черёд, ушёл чрез тайный лаз и Васька Аляной. Тоже запропал.

…казаки стали огромны, медленны: поверх тулупов носили шкуры, вспоминая, как мало берегли их запасы, без остатков сдавая купцам. Потому как знали, что в зиму снова множество зайцев, лис и волков попадутся в расставленные за черкасскими стенами капканы.

Теперь те капканы и зверь, угодивший в них, достались поганым.

Соль закончилась. Ещё оставшуюся рыбу да конину тёрли древесной золой.

Матрёна говорила совсем редко, шёпотом, и молилась безмолвно. Раз так и заснула у икон, завалившись набок. Насилу растолкали.

…в ночь над землянками стояли тонкие и прямые на морозе столбы дыма.

К утру всякий раз оказывалось на несколько столбов меньше: огонь потух, а люди оледенели под кучей тряпья.

В соседской с Разиными землянке, где вповалку спал наброд, за ночь помёрзли сразу пятеро.

В другой землянке мыкалась вдовая казачка с двумя младенцами. С утра, не увидев дымка, заглянули: младенцы ползали по закаменелой матери, объев голые груди до мяса: искали молока.

Свезя на санках ту бабу, Степан с Иваном увидали, какие мелкие пошли мертвяки: то всё казаки лежали, а теперь – девки, детки. У иных и глаза не успели прикрыть. Одни жмурились, другие ж, напротив, распахнуто глядели сквозь иней.

В крайней, на конце рядка девке Степан издали опознал Грину.

Заторопился, подошёл, стал на колено. Стёр небрезгливой рукой ледяную накипь с маленького каменного личика.

…оказалось, не она; попутал.

Тронул девкино ухо; оно было твёрдое как коготь.

…на Иванов день, в Обретенье, вернулся Аляной.

Со стен притащили его, помёрзшего, до натопленной войсковой избы.

Зверски тёрли, намазали гусиным салом, лили в рот хлебное вино.

Откликались у Васьки одни осовелые, едва трепещущие жизнью глаза. Руку ли, ногу его, казалось, тронь – и хрустнет наискось, как ледяной сук.

…едва сводя челюсти и не выговаривая половину слов, поведал: казачьи городки вверх по Дону пожжены, людишки повсюду – побиты.

Шёл от пепелища до пепелища, пока не встретил казаков верховой станицы Иловлинской. Те поспешили до воронежского воеводы: молить о помощи.

Аляной мог бы уйти с ними, но двинулся в обрат к Черкасску.

К лазу, чрез какой вышел, подобраться не сумел. Приполз к поганому стану и зарезал пошедшего по нужде татарина. Переоделся в его кафтан.

Не таясь, шёл ночью мимо татарских шатров. Хватанул из остывшего казана мосол, сгрыз, сколь успел. С одним черкесом даже и перемолвился словечком. Перешёл во тьме Дон, минуя полыньи.

Казаки на самой зорьке углядели со стен, как одинокий татарин прибрёл до самого рва и скатился туда, едва не наткнувшись на кол. Снизу уже, лёжа на растопыренных мертвяках, позвал:

– Аляной тут… бросьте трубочку покурить!.. Здеся нет ни у кого…

Когда его на верёвке тянули наверх, татарва приметила. Посыпали с луков. Аляной, вцепившись в нагого безголового мертвеца, прикрылся им. Пока тащили – ногай поймал в замороженную спину три стрелы.

– Впервой за чужие яйца держался… – зайдя к Разиным на другой день, поделился Аляной с Матрёной. – Досель за свои лишь… И вот открой мне, Матрёна, о чём спрошу…

Та впервые за последние недели, осиплая, засмеялась, и тут же начала мелко, онемелой рукой, креститься.

Тимофей – и тот дрогнул усом: Васька, Васька…

…казаки пробили из пушки полынью у самого берега.

Кидали со стен бурдюки на верёвках.

Лучным и ружейным огнём отгоняли татарву от бурдюков.

Татарва хохотала.

Бурдюки легко пробивали из луков. Пока казаки тянули – вода вытекала.

…тогда спробовали закинуть ведро.

Черкесы же поймали то ведро на крюк и, громко потешаясь, утянули себе. Рассыпчатой дробью колотили по ведру, как по барабану.

…снилось в те дни Степану, как заходит он в реку по самую шею, раскрывает рот. Воды так много, что и глотать не надобе – сама заливается, как в кувшин.

…просыпался – рот ссохшийся, криво разинутый. Слюна обратилась в изморозь. Губы потрескались. Ставший чужим язык елозит по сухоте, как ящерица.

Черкасск пах гарью, навозом, грязью.

Одежда на казаках сально дыбилась. Над каждым стоял незримый смрадный столб.

Бороды торчали колами. Оттаяв у костров, обвисали старыми мочалами.

Но сколько ни жгли огня – так и не таяла в груди ледяная наросль.

Последняя коза у Разиных перестала доиться – и Мевлюд её зарезал.

Кошки и собаки в Черкасске стали бояться людей и дичали. Каких не выловили казаки – перебили на реке татары. Возле каждой полыньи лежали, смертно оскалясь, казачьи коты и псы.

Последний скот орал дурниной.

На том берегу татарва выдолбила по краю реки лёд. Поили лошадей.

Нагрев воды, татары, сидя на берегу, отмачивали в больших тазах ноги. Выставив розовые пятки, кричали:

– Кель сув ичмеге, казак! Балык шорбасы киби незетли! Кель, казак! Татлы табанымны яларсын! (Иди, пей воду, казак! Вкусная, как уха! Иди, казак! Дам сладкую пятку полизать! – тат.)

В первую мартовскую ночь выпало Степану стоять на валах.

Снова издевательски крутила морось, безвкусная, неуловимая на язык.

На той стороне плясало пламя, гремели казаны. Сыто ржали лошади.

Тёк и тёк ненавистный дух баранины, на которую и слюна уже не текла. Лишь душа томилась, будто её повесили на валу вниз головой – и вот-вот начнут лопаться от крови глаза, и вырвет всей утробою.

Если долго, неотрывно глядеть в ту, поверх костров, непроглядь, блазнилось: там безмолвно роится чудовищное множество раскосых воев. Сорви чёрный полог – и, на явившемся свету, посыплются они отовсюду, наползшие, как мухи на тлен.

Отблески огня с той стороны багрово лизали подножья валов.

Факелы, горящие на валах, играли в полыньях.

Мертвецы во рву, мнилось, шевелятся, глядят, подмигивают.

Степан перекрестился, зашептал молитву.

Дремлющий Иван, не поворачивая головы, тускло спросил:

– Слыхал?.. Ивашка Жучёнков свою турку зарубил… Сказывал: вернулся со стен утрось, а она сглодала телячьи рёбра. Всё, что оставалося у него. И заснула. Он её и порешил. Даже помолиться не растолкал…

Лицо Ивана было словно бабьими белилами накрашено, и губы пропали. К бровям налипла колючая бахрома.

Факел то и дело выхватывал заиндевелую морду привязанной под стеной лошади.

…у соседней башни вдруг заорали,