Распознавания - Уильям Томас Гэддис

больничных койках животными томлениями{113}, наши худшие поступки и лучшие намерения не стоят на месте, они, упрекая, высмеивая или лишь тараторя, атакуют друг друга, поражаясь узнаванию. Порой достаточно и простоты, хотя даже к статичному изображению святого Иоанна Крестителя проявили пренатальное внимание (через полгода после зачатия, взыгравшего во чреве матери, когда она услышала приветствие зачавшей днем ранее Марии{114}): рожденный, он твердо стоит в одежде из верблюжьего волоса у речного брода, угрюмый, постящийся саранчой и диким медом{115}, приставая к прохожим, охаивая плоть тех, кто носит ее с удовольствием. А тот Назарянин, кого он крестил? Проходят три года в смирении за пределами понимания: и затем смерть, в разочаровании? неведении? и тело остается на земле, того, кому должно было править коленами Израилевыми, и на той земле остается кричать — Боже Мой, почему Ты Меня посрамил?{116} Безнадежно восходящий в воскрешении, прибит образ на ветру Припадочным изготовителем палаток{117}, натягивают его сильные руки полотно веры на аляповатый караван-сарай — прибежище для путников, уставших от жгучего песка, привлеченных забвением в алую и золотую полоску, трехэтажное, видимое издалека, благоухающее востоком, и широко и плоско солнце обрушивает кулак действительности на ту пустыню, где все еще ходит босоногой истина.

— Здесь бы проветрить. Один взгляд в ту комнату — и любой поймет, что твой муж…

— Мой муж…

— Он…

— Я…

Музыка — Моцарт, концерт №у для трех фортепиано фа мажор. — Я бы хотела… говорит Эстер. В лихорадочном сговоре порядка ноты музыки врываются из радио в другой комнате, где темно. Вонзаются во тьму, в твердые поверхности и углы — острые, как они сами. Возможно, перетасовываются молекулы, пускаются в пляс в согласии, длящемся не дольше одной ноты; возможно, и нет, но для них все же есть освещенная дверь, чтобы войти в слаженном порыве, где свисающие с конца кровати голые мужские пятки — мозолистые и маловероятные цели. — Я бы хотела… говорит Эстер. Ее рука движется быстро, но уже поздно, где она замерла, вцепившись в одежду. Ее грудь, оголенная, не особенно полная, но выдающаяся, спокойная и неподвижная, очень реальна для нее и больше ни для кого другого: ее рука движется быстро, но слишком поздно, когда нота одного из трех фортепиано бьет с целеустремленностью клинка, входит с холодной интимностью карманного ножа в сердце. — Я бы хотела…

— Ты же не думаешь, что он сейчас придет?

— Он?

IV

Les femmes soignent ces féroces infirmes retour des pays chauds{118}.

Рембо

В мареве сухого сезона холмы были темно-синими и на вид — дальше самого солнца, потому что солнце словно погрузилось в это марево, зависло между человеком и горизонтом, где, порицаемое и угнетенное, страдало от унижения его взгляда. Дневная жара была неподвижной, как марево, делавшее ее видимой; и смягчалась только с его растворением в темноте.

Из той темноты за окном донесся птичий крик, стаккато, звук, с которым по соседству поздно ночью заводили большой будильник. Отто сидел в трусах, писал. Когда дверь распахнулась и вошел мужчина в одном только выцветшем комбинезоне, с бутылкой в одной руке и стаканом — в другой, Отто отложил ручку и сказал: — Привет Джесси.

— Привет Джесси. Как вам это нравится. Привет Джесси. Что ты там делаешь-то? спросил татуированный мужчина и сел на другой деревянный стул.

— Пишу.

Джесси поставил бутылку со стаканом на стол и огляделся. Уголки его рта дрогнули, словно его что-то озадачило, но это что-то должно порадовать. Он оглядел стол, засыпанный покрытыми неразборчивым почерком бумажками, фотографии на стене.

— Хочешь сигарету? спросил Отто.

— Да, давай сигарету. Джесси выставил руку, потом отмахнулся от зеленой пачки «Макдональдс Голд Стандарт». — На кой черт ты это куришь? Это даже не американского производства{119}.

— Не знаю, я… табак-то вирджинский, я…

— Ага, на кой черт куришь эту дрянь? Почему не куришь американские сигареты? Он сбил локтем один чистый носок Отто с угла стола в плевательницу и подозрительно наблюдал, как Отто встал и зашел ему за спину, чтобы положить все на место.

— Что ты там делаешь-то? спросил Джесси. Потом сказал: — А ты у нас религиозный засранец, а.

— Не совсем, почему ты…

— А вон. Это же религиозная картина нет?

— Почему, нет, это просто репродукция, итальянский Ренессанс…

— А на вид хренова мадонна, сказал Джесси недоверчиво, перевел взгляд обратно на Отто. Потом сплюнул в плевательницу. — Давай сигарету, сказал он.

— У меня только такие, сказал Отто. Протянул пачку «Эму», местного производства.

— На кой черт ты куришь эту дрянь? Чего не куришь американские сигареты? Джесси снова сплюнул, на пол. Отто пододвинул ему плевательницу босой ногой. — На себя не попал? Джесси осмотрел свою грудь, где через шерстяной покров силился пробиться корабль. К каждому бурому соску пикировало по сиалии. На одном плече — павлин; на другом — море с пальмами. Руки носили якоря, надгробие с МАТЬ на свитке и кинжал. Под его взором вся галерея разбухла. — Неплохо, а? Как тебе, а? Он поворачивал голову от плеча к плечу, любуясь поигрывающими картинами. Потом смерил взглядом Отто.

Тот закурил. Теперь уже было поздно вставать и надевать штаны.

— Может, выйдешь и поупражняешься? Джесси Фрэнкс вернулся взглядом к своему великолепию. — Вот это настоящий мужик, а?

— Да, просто…

— А? Как тебе, а? Потом взглянул на исчирканные бумажки, прилипшие к его руке на столе. — Это что за ерунда?

— Моя пьеса.

— Твоя пьеса, а? Ну-ка, сказал он, сграбастав пачку бумажек и пододвинув к Отто, — почитай свою пьесу.

— Ну я… этот акт не…

— Почитай свою пьесу.

— «Гордон: Остроумие, моя дорогая Присцилла, есть вульгарная валюта мудрости.

Присцилла: Но, дорогой, никто не обвинит тебя в вульгарности. Хотя, сказать по правде, бывают времена, когда я совершенно задыхаюсь от остроумных людей.

Гордон: Тебя окружают те, кто считает намеренно перевранные полуправды одной из привилегий остроумия». Это не совсем… в смысле, этот акт…

— Почитай другой.

— «Присцилла: Ты же знаешь, я люблю тебя, Гордон. Тебя это пугает?

Гордон: Любой здравомыслящий человек боится романтики, моя дорогая Присцилла.

Присцилла: И потому ты на мне не женишься, раз я тебя люблю.

Гордон: Романтическая любовь, дорогая моя, романтическая любовь. Самое трудное испытание для идеала — воплощение в реальность и редкий идеал его выдерживает. Брак требует, чтобы романтическая любовь стала реальностью, а когда идеал становится реальностью, он перестает быть идеалом. Кто-нибудь наверняка комментировал,