Последняя реликвия - Эдуард Борнхеэ

В глазах у Агнес отразился испуг.

— Ты хочешь держать меня в заточении, в монастырских стенах! — воскликнула она, бледнея и отступая от него на шаг. — О, пощади меня, отец!

— Не в заточении, а только под более строгим надзором, для твоего же блага, — объяснил Мённикхузен, глядя куда-то в сторону. — Не думай, дочь, что тебя хотят постричь в монахини. Ты воспитана в благочестивом учении Лютера, и никто не посмеет принудить тебя от него отказаться. Ты должна только снова научиться молиться Богу — ты, по-видимому, разучилась это делать. Быть может, даже твоя вера в Господа пошатнулась, когда ты насмотрелась этих ужасов войны. Да, так бывает… Когда же я вернусь с войны и увижу, что ты исправилась, все закончится благополучно, к нашей общей радости.

— Но я не хочу жить в монастыре! — возбужденно воскликнула Агнес. — Тетя Магдалена недолюбливает меня, у меня всегда был тайный страх перед ней! Чем я провинилась, что ты отталкиваешь меня?., что ты наказываешь меня?..

— Вот, опять ты капризничаешь, Агнес, — удрученно покачал головой Мённикхузен. — Сама подумай: я не могу оставить тебя в Таллине. На попечение кого? Бургомистра? Под защитой шведского отряда? Все это ненадежно. А если русские завтра-послезавтра придут под стены города и начнут штурм?.. Ты уже видела, что стало с нашей мызой.

— Тогда я тайком убегу из монастыря и последую за тобой.

— В монастыре стены, ох, высокие, — улыбнулся Мённикхузен, видя, что дочь, кажется, начала понимать его доводы. — Есть только одно средство, которое может тебя избавить от всего этого.

— Какое? Скажи, дорогой отец! — заговорила Агнес с жаром. — Я все исполню, лишь бы ты не отталкивал меня.

— Тогда пошлем гонца за Рисбитером и позовем его обратно, — барон вряд ли стал бы это делать, он уж и в Рисбитере разочаровался, и понял, что Агнес на это никогда не согласится; но это был веский аргумент в споре со строптивой дочерью.

Луч радостного возбуждения угас в глазах девушки. Она поникла головой, словно увянув, и тихо сказала:

— Лучше я отправлюсь в монастырь, отец.

…Несколько дней спустя Агнес поселилась в монастыре Бригитты, а Каспар фон Мённикхузен с большим отрядом мызных людей покинул Таллин.

Монастырь Бригитты — наследие периода католицизма, окончившегося в Эстонии в 1525 году, в описываемое время еще был огромным, величественным строением с множеством различных служб. Монастырь обладал большими богатствами и угодьями и славился глубоким благочестием своей тогдашней аббатисы. Монастырский устав отличался большой строгостью: он требовал уединения, полного подчинения настоятельнице и бесконечных молитв.

Главное здание монастыря находилось у северной стены большой церкви и имело два этажа; наверху находились кельи монахинь, в нижнем этаже — кельи монахов. Монахи и монахини могли встречаться только в церкви, куда с каждого этажа вел особый коридор. Высокая стена, окружавшая монастырь, была в последнее время еще надстроена и дополнительно укреплена; это было крайне необходимо, потому что с введением новой — лютеранской — веры у таллинцев поубавилось уважения к святому месту, и богатства монастыря стали приманкой для грабителей.

Аббатиса Магдалена была женщина строгая, с твердым характером, ее ничто не могло испугать. Происходя из старинного немецкого рода, она твердо верила в непоколебимую мощь и силу своих соотечественников и презирала русских; в эстонцах же она видела только рабов. С начала великой войны городские власти неоднократно требовали удаления из монастыря его обитателей, чтобы превратить монастырь в крепостной заслон против русских, но аббатиса об этом и слышать не хотела; она даже не приняла шведского отряда, предложенного ей для защиты монастыря, так как, с одной стороны, не верила, чтобы какой-либо враг осмелился посягнуть на монастырь, а с другой стороны, усматривала в предложении шведского отряда хитрую уловку таллинских бургомистров — своего рода троянского коня. Ее уверенность в неприступности монастыря повлияла и на Мённикхузена. Когда он пожаловался на свое несчастье, аббатиса сказала: «Отдай Агнес на полгода под мой надзор, и я превращу ее в ягненка». Барон Мённикхузен, правда, пожал плечами и с некоторым сомнением улыбнулся — он никак не мог представить Агнес в образе ягненка, — но в глубине души он все же надеялся на хороший исход дела, зная благочестие и святость аббатисы, зная волю ее и крепость духа; на свою отцовскую власть он уже не возлагал никаких надежд. Старый рыцарь предоставил аббатисе полную свободу действий, поставив лишь единственным условием, чтобы Агнес не обратили в католичество и не уговаривали стать монахиней.

В монастыре для Агнес отвели комнату более просторную и светлую, чем кельи монахинь; из высокого окна открывался красивый вид на залив, на другом берегу которого стены и островерхие башни Таллина вставали, казалось, прямо из воды. Агнес должна была присутствовать на ежедневных богослужениях и молитвах в церкви, а также участвовать в общих трапезах монахинь и молиться, молиться в своем покойчике. И она все это охотно исполняла, так как все же видела человеческие лица и вместе с тем никто не приставал к ней с расспросами, как это беспрестанно случалось в городе; к тому же у нее было о чем помолиться, о чем попросить Всевышнего.

В течение нескольких недель Агнес вполне свыклась с монастырской жизнью — со строгим распорядком, со всевозможными ограничениями, с простой пищей. Юная баронесса занималась рукоделием, много читала, много молилась Богу и денно и нощно думала о Гаврииле. Если она вначале и испытывала тайный страх перед «воспитательными приемами» тетки, то теперь, пообвыкшись, поняв аббатису и намерения ее, в глубине души просила у нее прощения, надеясь, что та однажды оставит ее в покое.

Аббатиса навещала свою племянницу редко, говорила с ней мало, но смотрела на нее каким-то пристальным, сверлящим взглядом, будто хотела своим взором проникнуть в душу Агнес.

Однажды аббатиса велела призвать Агнес в свою келью — она жила так же скромно, как и все монахини. Агнес пошла к ней, не предчувствуя ничего дурного. Войдя в келью, девушка вдруг оробела, потому что желтое морщинистое лицо святой женщины было холодно как лед, а взгляд подобен жалу.

— Садись сюда и слушай, я должна с тобой поговорить, — сказала настоятельница, указывая на низенькую скамеечку у своих ног.

Агнес послушно села.

— Я уже несколько недель наблюдаю за тобой и достаточно тебя изучила. Теперь я вижу тебя насквозь, — начала аббатиса сурово; ничего хорошего такое вступление бедной девушке не сулило. — Ты хитрая, скрытная, своенравная, и сердце у тебя злое.

— Тетя! Это не так!..

— Молчи! — гневно сверкнули глаза аббатисы. — Я много повидала на веку строптивых дев и многих строптивых поправила. И я не слепа — напрасны твои надежды. Вижу, что кроется в глубине твоей души. Я для начала хотела добротой и лаской повлиять на тебя так, чтобы ты добровольно во всем созналась, как дитя сознается своей матери. Ты этого не сделала, что я расцениваю как весьма плохой признак.