Мазепа - Татьяна Таирова-Яковлева

Это был один из лучших моментов в жизни Мазепы. Самые смелые его мечты начинали сбываться. Устранение Палея, установление гетманской власти в Правобережье создавали прекрасные возможности для подчинения Запорожья. А когда не станет этих очагов бунтарства, можно будет довести до логического конца создание административно-государственной системы. Гетманщина приобретет наконец законченные формы. Такое наследие можно будет спокойно передать потомкам.

Именно в этот период происходит один из самых известных эпизодов жизни Мазепы: его роман с Мотрей Кочубей. Эпизод столь известный, столько раз использованный писателями и поэтами, что не уделить ему внимание совершенно невозможно.

Возвращение Мазепы в Батурин после подчинения Правобережья, безусловно, носило черты триумфа. Старшина, особенно те, для кого идеи Гетманщины не были пустым звуком, встречала гетмана с восторгом. И сам он, как умный политик и зрелый человек, не мог не осознавать величия происходивших событий. Осуществление заветных мечтаний должно было наполнять его душу торжеством. Вместе с этим силы утраивались, а желания возрастали.

В эти золотые дни осени 1704 года Мазепа, конечно, не раз бывал в доме своего кума и соседа генерального судьи Василия Кочубея. Имение Ивана Степановича Гончариха под Батурином располагалось всего лишь в нескольких верстах от имения Кочубея. Как уже упоминалось, одна из дочерей Кочубея, Ганна, была замужем за Иваном Обидовским, племянником гетмана (соответственно, теперь была его вдовой). Младшая, Мотря, крестница Ивана Степановича, к моменту описываемых событий была еще очень юной.

Как вспыхнул этот роман, угадать несложно. В 1702 году у Мазепы умерла жена, тихая и незаметная Фридрикевич. Хотя она не играла никакой заметной роли в Гетманщине и ее имя никогда не упоминалось в описаниях официальных церемоний^[465], но тем не менее гетман, славившийся своей популярностью у женского пола, хранил ей верность — по крайней мере никаких фактов романов Мазепы при жизни его жены историками не обнаружено. Теперь было другое дело — вдовец, невероятно богатый, влиятельный государь огромного края, чувствовавший подъем жизненных сил и огромное воодушевление от достигнутого. Дряхлым стариком в свои 65 лет Мазепа отнюдь не был. Многократно уже упоминавшийся Жан Балюз, побывавший в Батурине как раз в месяцы, когда развивался роман с Мотрей, оставил следующее описание гетмана: «Взгляд у него суровый, глаза блестящие, руки тонкие и белые, как у женщины, хотя тело его сильней, чем тело немецкого рейтара, и он прекрасный наездник»^[466].

Такое сочетание мужской силы, огромной воли, ясного ума, безмерной власти и богатства с легкостью покорило Мотрю. К тому же Кочубеевна была девушкой образованной, разбирающейся в литературе (одним из подарков гетмана к ней станет «книжечка»), так что эрудиция, начитанность Мазепы тоже оказали свое воздействие. Наконец, еще один фактор, который мне представляется очень важным: Иван Степанович был искренне влюблен. А страсть со стороны столь выдающегося человека не могла не льстить самолюбию девушки. К тому же ухаживал он очень красиво.

Сохранившиеся письма Мазепы к Мотре, его переписка с Кочубеем позволяют весьма подробно восстановить события, разыгравшиеся в Батурине в конце 1704 года. Между гетманом и девушкой вспыхнул нешуточный роман. Предания, сохранившиеся в Батурине до сих пор, указывают на старинный дуб по соседству с имениями Кочубеев и Мазепы, в дупле которого влюбленные прятали тайную переписку. Помимо большой разницы в возрасте ситуацию осложняло то, что Мотря, как уже говорилось, была крестницей Ивана Степановича, и по церковным канонам они не могли пожениться. Правда, для всемогущего Мазепы, крупнейшего церковного мецената и личного друга всей украинской духовной иерархии, это была решаемая проблема. Другой, нерешаемой, оказалась позиция родителей Мотри, которые категорически отказались давать свое благословение.

Роковую роль здесь сыграла Любовь Кочубей, женщина с сильным, но склочным характером, имя которой уже упоминалось в связи с конфликтами между старшиной. Любовь была дочерью старого полтавского полковника Жученко, с детства привыкла к власти, любила, чтобы все подчинялись ее воле. Но тут коса нашла на камень. Мотря стояла на своем. Любовь (Мазепа в своих письмах именует ее мучительницей за тиранское обхождение с дочкой) третировала Мотрю, по некоторым свидетельствам — даже била. И все закончилось тем, что в один прекрасный вечер девушка убежала к гетману.

Сколько она пробыла у Мазепы — неизвестно, но вскоре он отослал ее обратно к родителям в сопровождении стрелецкого полковника Григория Анненкова. Прощаясь в «покое мурованном», Мотря поклялась, «что хоть так, хоть этак будет, но любовь наша не изменится». Мазепа подарил возлюбленной брильянтовый перстень, «лучше и дороже которого у меня не имеется». Гетман целовал «беленькие ручки» и уверял, что «если жив буду, то тебя не забуду».

Мотря была огорчена решением Мазепы отправить ее обратно домой. Тот объяснял, что, во-первых, Кочубеи «по всему свету объявили, что я взял у них дочку ночью силой и держу у себя вместо наложницы». Во-вторых, гетман откровенно признавался, что, если бы Мотря оставалась у него в доме, «я бы не смог никоим образом выдержать, да и Ваша милость тоже. Стали бы мы с тобой жить так, как супружество велит».

Несмотря на всю силу любовного влечения («Моя сердечно любимая, наймилейшая, наилюбезнейшая Мотроненько!»; «Сама знаешь, как я сердечно, страстно люблю вашу милость. Еще никого на свете я не любил так»), Мазепа поступил благородно. Но это ему в заслугу никто не поставил.

Пожалуй, самое яркое художественное изображение этого эпизода представлено в опере «Мазепа» Чайковского. Но то, что происходило на самом деле, было ничуть не менее драматично. В Батурине разгорелись нешуточные страсти. Кочубей написал гетману письмо, заявив, что предпочел бы смерть, чем постигший его позор («О! горе мне мизерному и от всех оплеванному»). Он вопил, что «надежды о дочери моей, будущей моей утехе, обернулись в плач», что его покрывает «горький срам и поношение» и он не может смотреть в лица людские. В ответ Мазепа тоже не стеснялся. Он писал, что единственная причина печали — это жена Василия Кочубея. Что следовало бы на нее наложить хорошую узду и мундштук, как кладут на кобыл. Сравнивал Мотрю со святой Варварой, которая тоже бежала от тиранства отца — и не в дом гетманский, но в менее презентабельное место — на овчарню. Советовал вырвать из сердца бунтарский дух, навеянный женщиной. И с возмущением спрашивал, о каком блуде может идти речь. Впервые за все свое гетманство Мазепа открыто писал Кочубею, что шестнадцать лет прощал и закрывал глаза на многие его большие «смерти достойные» проступки.

Речь, безусловно, шла о восстании Петрика и других интригах, в которых принимал участие генеральный судья, — «однако ничего хорошего, как вижу, ни терпеливость, ни доброта моя не могли сделать»^[467].