Девочки. Дневник матери - Фрида Вигдорова

Саша:

— Им приятнее было жить на свете.

25 августа 52.

Читаем вслух «Князя Серебряного». Мы с Наташей шьем, Саша читает. Подумать только: ей по-прежнему жаль Вяземского!

Оправдание всё то же: «Ведь это из-за любви!».

— Мама, если даже по-советскому рассуждать, все равно князь Серебряный хороший человек — правдивый. А Годунов мне нравится такой, как у Толстого, а не такой, как у Пушкина. А тебе?

* * *

— Мама, Игорь Михайлович — дворянин?

— С чего ты взяла?

— А как же! Ведь он — как Д’Артаньян: Д’Яконов.

27 августа 52.

— Вот еще, мама, какое у меня есть желание для волшебной палочки: чтоб глаза у меня стали синие, а губы красные-красные, как накрашенные, но только чтобы все понимали, что они ненакрашенные. А выражение глаз чтоб осталось прежнее, чтоб все понимали: это я, а не другая девочка.

* * *

Она как бедная Эльза:

— Мама, если у тебя будет еще один ребеночек, я окажусь средней дочерью, а в книгах средние дочери всегда самые плохие. Как же быть?

— Мама, когда у меня будут дети, ты будешь любить их больше, чем меня, говорят, внуков любят больше, чем детей, так говорит папа Аба. Как же быть? Что же ты не отвечаешь?

— У нас есть еще время подумать обо всем этом.

— Тогда уж поздно будет думать…

* * *

— Мама, мне иногда так тоскливо бывает.

— Почему?

— Потому что не коммунизм. Потому, что еще довольно много плохих людей на свете…

Дачная компания: Алеша Симонов, Саша, Таня Урбанович, Галя. Начало 1950-х.

28 августа 52.

Саша осунулась и похудела после болезни:

— Была я как помидор, стала, как огурец…

* * *

Саша:

— Мама, знаешь, что в учебнике сказано про славян? Они были широкоплечи, высоки, светловолосы, голубоглазы и в еде неприхотливы. Получается, что Галя — славянка, только глаза у нее карие, и в еде она, по-моему, прихотлива.

* * *

Галя:

— Мама, можно грушу?

Наташа:

— Возьми пример с Саши и воспитывай волю: тебе хочется, а ты не бери.

Галя:

— Хорошо, я буду воспитывать волю; когда мне очень захочется заниматься, я преодолею свое желание и заниматься не стану.

* * *

Саша:

— Мама, ты могла бы дружить с женщиной, которая красит ресницы?

— Могла бы.

— Ты могла бы дружить с женщиной, которая красит ресницы?!!

Я не сказала ей, что уже дружу с такой женщиной.

* * *

Лето у ребят было очень хорошее. Сначала Галя изнывала от скуки и не знала, куда себя девать, и нам всем было от этого очень худо, потому что она с горя обходилась в разговоре с нами довольно скупым набором слов: «Ну и ладно!», «Подумаешь», а на любое замечание отвечала: «Мне скучно».

А потом появилась целая туча ее сверстников — один будущий архитектор, другой — биолог, третий — художник, и еще Алена с Егором.

Купались, играли в лесу в прятки. Вызывали друг друга условным свистом.

Заслышав свист, Галя сломя голову кидалась к калитке, а Саша бежала за ней, вытаращив в испуге глаза, смертельно боясь, что ее могут не взять. Но ее брали.

Дачный сезон закончился постановкой пьесы «Горе-злосчастье» и концертом («Соло на скрипке — Валерий Елкин»).

Галя играла заморского королевича и была, как говорится, в образе, потому что подавала реплики в своей обычной манере — ворчливо и недовольно: «Хоть вы мне и тесть, а ваша дочь — моя супруга, но я от вас уезжаю: что это такое — денег нет, третий день к обеду вина не подают, и батюшкину шпагу пришлось заложить…»

Роль Горя-злосчастья исполнял двенадцатилетний Егор. На репетициях он терял то горб, то живот, но на спектакле лицом в грязь не ударил.

В душе у Саши бушевала буря: она сама точила зубы на эту роль, но захворала. И кроме того было еще одно непреодолимое препятствие: Горе-злосчастье в первом действии должно сидеть высоко на дереве, а по деревьям Саша лазить не умеет.

— В будущем году научусь, непременно научусь, — повторяет она, как заклинание, и не забывает добавить: — Только бы папа не помешал Папа всегда стоит мне поперек дороги.

«Горе-злосчастье». Участники — слева направо: генерал — Миша Пименов (биолог), солдат — Лева Шепелев (художник), царь Демьян — Валерий Елкин, режиссер — Галя Фрих-Хар, заморский королевич — Галя Кулаковская, царевна Анфиса — Алена Вальтер, казначей — Саша Миримов-Лентулов (архитектор); на переднем плане: Горе-злосчастье — Егор Вальтер.

5 сентября 52.

У Саши 37,8.

— Мама, при коммунизме никаких справок не будет — всем будут верить на слово. Ведь при коммунизме никто врать не станет, вер но?

— Да, наверное.

— А ты почему так думаешь?

— Ты ведь сама говоришь, что коммунизм будет только тогда, когда все люди станут очень хорошие. А хорошие люди не врут.

— Врут только плохие?

— Да.

— Ой, значит я плохая?

— А ты разве врешь?

— Случается. Когда, например, ты спрашиваешь меня, чищу ли я зубы. Потом знаешь, мама, какое меня сомнение берет? Ты говоришь, что Галя очень правдивая. А я думаю — не такая уж она правдивая.

— Почему ты так думаешь?

— А потому что она часто мне говорит: «Ты врешь!» И как раз тогда, когда я говорю правду.

* * *

Саша:

— Когда я буду учить детей, я никогда не буду на них кричать.

* * *

— Тетя Нора — вот это женщина: не пудрится, не красится…

* * *

— Папа, знаешь, какое твое самое любимое выражение?

— Какое же?

— «Ну что ты там так глупо хихикаешь?»

* * *

Я:

— Этой зимой Саше непременно надо купить коньки.

Шура:

— Безусловно.

Саша:

— Папа, ты остришь или говоришь серьезно?