Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

– А о Тимуре ты как сказал?

– Он большой человек, княжеский. Ему что!

– Ты с кем говоришь?

– Тут темно, не разгляжу. Со мной тут за эту неделю столько разговоров наразговаривали, я и не помню, с кем только ни говорил.

– Не сознаешься?

– В чем?

– В ограблении каравана.

– Нет. Не мое дело. На караван не замахивался. Я за то берусь, что мне по плечу, тем и кормлюсь.

– А если б другой корм нашелся?

– Я не прочь. Была б жизнь полегче.

– Сам откуда?

– С гор. Матчу знаешь?

– Оттуда?

– С нее.

Тимур спросил стража:

– На нем какое оружие было?

– Ничего не захватили. Нож для дынь, небольшой.

– Где он у него был?

– В чехле на поясе.

– Злодеи днем оружия снаружи не носят. Днем оружие прятать надо. Если нож днем был на виду – это не оружие, – сказал Тимур и снова спросил у горца: – Давно воруешь?

– С тех пор, как из дому ушел.

– А дома?

Неожиданно для Тимура узник засмеялся. Вопрос показался горцу наивным, а может быть, и глупым.

– Что ж украдешь у нас в Матче? Камень? Или дерево? Там на семью одно дерево шелковичное есть, ягоды обирают, сушат, толкут, муку водой размочат, тем и питаются. А то и сухую муку жуют. А больше ничего нет. Камень! Кругом камень. У кого два дерева на семью, те богаче живут, а и у тех украсть нечего.

– Как зовут?

– Деревню?

– Тебя.

– Пулат-Шо.

Тимур приказал стражу:

– Пусти его. Пускай убирается, – и велел вести следующего.

Тимур заметил, как темен этот представший перед ним человек. Так смугло было его лицо, что его смуглота казалась синеватой. Синей чернью отливали его длинные волосы, его борода; черны были и его губы. И одежда его – халат и штаны – тоже была черной, из черной шерсти. Но халат свой он надел прямо на голое тело.

– Где твоя рубаха?

– Сопрела по дороге, господин.

– Далеко шел?

– Из-под Дамаска.

– Араб?

– Перс.

– Зачем шел?

– Работать.

– Кем?

– Бумагу делать.

– Куда шел?

– В Самарканд.

– Здесь сами бумагу делают.

– Не так. Я по-новому умею. Быстрее, тоньше. Не столь шерстит.

– Шерстит? – не понял Тимур.

– Моя глаже.

– А!.. Ну-ну. А караван встречал?

– Много караванов.

– Где?

– По всей дороге.

– А под Курганом?

– В Кургане я ночевал. Я за эту дорогу сто раз ночевал, господин, но здесь все спрашивают меня про караван в Кургане. Я говорил, говорил. И опять одно и то же: «Курган – караван, караван – Курган». Пока я спал в Кургане, караванов не видел и не слышал. Когда проснулся, в деревне стоял ограбленный караван, да я его не видел, к нему стражи никого не подпускали. Грозные стражи, господин. Но я разумею так: стражам надлежит никого не допускать к каравану до ограбления, а если он уже ограблен, поздно его охранять!

И, сказав это, перс сверкнул двумя полумесяцами ярко-белых зрачков. Улыбнулся ли он глазами, в гневе ли так взглянул, Тимур не успел понять: в лице узника снова все стало темным.

– Как ты зашел к нам?

– Через Аму, господин. На переправе всех пускают в эту страну и никого не выпускают отсюда. Если узнают, что идет сюда купец или ремесленник, сразу пускают.

– Да, – подтвердил Тимур, – такой указ был. Чтобы богатела людьми наша страна. Чтобы не оскудевала – не выпускают.

– А когда я пошел, вдруг меня схватили. Зачем было пускать, если здесь нельзя ходить?

– Можно ходить. А грабить нельзя!

– Тогда надо грабителей хватать.

– Ты вздумал нас учить?

– Охотно, господин. У вас хорошо делают бумагу. А моя лучше. Сам хочу делать и учить могу.

– Посмотрим, что ты за мастер! – решил Тимур и велел отвести перса в дворцовые мастерские, где уже много лет толкли в деревянных ступах, разливали на ситах, сушили, проклеивали славную самаркандскую бумагу из шелковых отходов.

Туда повели черного перса.

Из полутьмы темницы в полутьму мастерской, из неволи в рабство, откуда уже не было иного исхода, кроме конечного, одного – в полную тьму могилы.

К повелителю на допрос ввели следующего узника.

И снова Тимур спрашивал, торопясь допытаться до истины, кто ограбил караван в Кургане.

Он не мог уйти из Самарканда, не разведав, велика ли была шайка, пограбившая караван. Надо было успокоиться, прежде чем уйти. А идти было пора.

И снова и снова, то спрашивая, то пытая, он ставил перед собой людей, схваченных на больших караванных дорогах, и всех тех, кто попался воинам на пути из Кургана.

Но сколько ни спускался он к узникам в темницу, не было ни одного сознавшегося в ограблении верблюдов Геворка Пушка.

И понемногу Тимур успокоился: если б была там большая или крепкая ватага грабителей, кто-нибудь выдал бы ее.

Тимур говорил царевичу:

– Караван ограбили дерзкие грабители. Дерзкие, но только грабители. Награбились, теперь успокоились, пока награбленного не проедят. Опасен тот грабитель, который грабит ради грабежа, а не ради утробы. Там были дерзкие грабители и беспечная охрана. Ты тут займись, Мухаммед, – суров будь с той охраной, а караванщиков остереги на будущее время, чтоб брали надежную охрану.

– Из той охраны воины до того оробели, что разбежались. Я велел сыскать их. Да их нигде нет!

– Сыщи. А попадутся, накажи; на удивленье накажи! А я пойду. Мне пора. Ты тут смотри!..

– Я смотрю, дедушка!

– И кто б ни был – выйдет из-под рук, хватай! Понял? И никакой жалости! Но с толком!

И так, разговаривая, опять поднимались они крутыми ступенями, по узкому горлу винтовой каменной лестницы, наверх во дворец.

Мухаммед-Султан послал за Аяром.

Пока по двору искали гонца, Мухаммед смотрел с высокой террасы на дорогу в город.

Вдали, мимо дворца, по большой дороге от Игольниковых ворот в город везли на арбах, в мешках и в корзинах, вьюками на ослах, в глубоких плетенках и на лошадях в переметных сумах обильные урожаи пригородных садов, бахчей, огородов.

На десятки верст вокруг Самарканда доспевал виноград в бесчисленных виноградниках – где на высоких перекладинах, свесив над дорожками тяжелые гроздья, где на тонких, упругих дугах, а ближе к горам – расстеленный по земле.

С высоких опор свисали длинные ветви, отяжеленные плодами. Пахло в садах яблоками и айвой, сухим запахом груш. Только синие сливы почти не пахли, подернутые голубым загаром.

На бахчах поспели дыни. Их приятное благоуханье в эти дни наполняло базары. Дынями пахло на городских улицах, в глиняных переулках, во дворах и в комнатах.

Мухаммед-Султан смотрел вниз с террасы, как мирная жизнь струилась мимо.

Крестьяне везли на базар свои урожаи. Дыни высовывались из мешков и корзин: то длинные, полосатые; то круглые, желтые; то гладкие, пятнистые, крапчатые; то ребристые мутно-зеленые; то голубоватые, зимние, с шершавой кожурой, которые всю зиму висят под кровлями в камышовых