Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Сан-Цвингли возник внезапно, на изгибе железной дороги, — город из камней на камнях, где улицы льются меж домами неупотребленными руслами рек, и дома привалились друг к другу валунами, беспечно лежащими вразброс вдоль горного ручья. У церковной башни пикировали и планировали с пугающей уверенностью ласточки, и воздух был налит их утренними криками — и журчанием бегущей воды с ревом осликов и далекими голосами людей. Гвайн поднялся к соснам за городом, останавливаясь, чтобы передохнуть и надышаться восхитительной свежестью навоза, заметить, как из-за надругательства городов запылились его органы чувств. День невесомо углублялся — день праздничный, когда по улицам бродили толпы, компании пели и играли, в одной мальчик с разбитой бутылкой из-под анисовой водки, стоящей на его культе, царапал аккомпанемент на ее волнистой стеклянной поверхности.

Гвайн редко курил, но после ужина присел с сигарой, заряжая выпущенный дым учащенным коньячным дыханием за беседой с сеньором Эрмосо Эрмосо об Испании и великане Антее, неуязвимым, сколько стоит на земле, и о Геракле, который, прознав об этом, поднял и задушил великана в воздухе. — Испания…, сказал Гвайн, — самодостаточность, и я все еще чувствую себя здесь хозяином, но даже сейчас… посторонним кажется, словно она отвечает на их любовь взаимностью, но стоит ее покинуть — и они оказываются заперты снаружи навсегда, их пустота стоит перед бездной, рваной поверхностью, что отказывается принять… там Испания все еще на земле, а мы, в своей стране, мы задыхаемся в воздухе…

— Что нам здесь больше всего нужно, сказал сеньор Эрмосо, вежливо слушая, — это, конечно, свой святой покровитель. Возможно, вы заметили его отсутствие во время своего визита? Возможно, наш добрый священник довел до вашего сведения?.. Сеньор Эрмосо преподавал иностранные языки — или преподавал бы, если бы кому-то понадобился такой несообразный инструментарий, — и управлял неким подобием аптечного магазина. Лицо у него было круглое, и его дряблая рыхлость не вязалась с ухоженными усами и проницательными глазами. Пробор четко шел от затылка через вдовий пик. — Но подобное стоит денег, да так много денег, продолжал он, повысив голос из-за резких аккордов шарманки, вставшей перед их кафе. — Таких сумм, какие, возможно, поймет только человек вашего положения? Возможно, слишком дорого — я имею в виду, для этих бедных и темных людей, так нуждающихся в благословенной защите святого покровителя… Он помолчал, принюхался к кофе с безнадежным ожиданием, но Гвайн не перебивал. — Тогда я буду знать наверняка, как и местный наш такой добрый народ: возможно, наша Девочка (здесь он имел в виду погибшее двенадцать лет тому назад несчастное дитя) — была послана с этой целью. Господь не ошибается, верно? Воистину, как говорится в вашей Библии, верно? Воистину, она была святой — маленькой святой среди нас. Ничего не просила для себя, жила проще некуда, на рисе да бобах, она… Сеньор Эрмосо замолчал, словно потерялся в заранее аккуратно приготовленной и отрепетированной речи. — Хотя, возможно, это потому, что она была так бедна?., продолжил он, беспомощно рассуждая, пытаясь вспомнить реплики.

Гвайн бросил сигару на улицу, где ее подхватили раньше, чем она коснулась земли. Пробормотал что-то об Антее и уже выпрямился, но сеньор Эрмосо поймал его за рукав. — Я так хорошо помню, упорствовал он, — знаете, она не говорила ни одного дурного слова. «Гостии первым коснется мой язык…» que fervorosa luna de miel para esta pequena esposa de Jésus![8]., когда ее так жестоко погубило все самое низменное в человеке…

Гвайн вышел к ступенькам, ведущим на площадь. Улицы бурлили, освещенные редко и тускло. — Но есть же пути, верно? — продолжил оставленный сеньор Эрмосо. — Господь укажет нам нужный? Много тысяч песет, миллионы лир, шептал он, ломая пухлые руки, покинутый, когда Гвайн спустился по ступеням. — Есть же пути…

На улицах Гвайна приветствовали разнообразные крайности из гардероба его жены, надетые с игривым и порой вынужденным пренебрежением к их изначальному предназначению. Ее любимая длинная вечерняя юбка в цветочек перешла к трем совершенно разным девочкам. Затем появилась одна женщина в трех ее платьях, каждое — россыпь отверстий, остатки одного поддерживали отсутствия в других. Ее зеленая шляпка-клош, шляпка с Пятого авеню такого вида, словно в ней спали и готовили, торчала под воинственным углом на голове местной продавщицы спичек. После утренних поминок большую часть церковных принадлежностей уже убрали — святые масла, святую воду и засиженные мухами священные облатки держались под замком из страха, что их украдут для колдовства.

Но прочая священная утварь находилась под рукой — для волнительной церемонии скорых проводов чужестранки, упокоившейся на холме. Открыли реликварии, описывали опасные дуги кадила, перебирались четки и листались псалтыри, кропилась вода, звенели колокольчики, зажигались фитили, горели и чадили свечи, путали и выкашливали в монодии латынь. В этом идеально упорядоченном хаосе поверх растущих и опадающих в коленопреклонении черных волн, набегающего и уходящего прилива шума Гвайну говорили, какая же, право, жалость (lâstima), что никакой святой покровитель не отстаивает их права и не радеет за их дело прямым вмешательством. Новенькие тамбурины, хотя и слегка неуместные, применили с блестящим эффектом: их лязг усиливал дух нетерпения, с которым, предположительно, тоскливо мающаяся тень Камиллы Гвайн ожидала вознесения ко вратам Рая.

Его так и не простили за то, что он не вернул тело домой. А Гвайн решил, что мудрее — или, по крайней мере, не так затруднительно, — не пересказывать семьям об экстравагантных проводах ее души. — Оно бы явно весило намного меньше, говорила тетя Мэй (о теле), — чем весь тот хлам, что он приволок. Хламом считался ряд непротестантских реликвий, скоро омрачивших его приход, и среди них — бесхвостый примат (задержавшаяся в карантине варварийская обезьяна с Гибралтара), которого горюющая женщина еще не видела.

Уайатту было четыре, когда его отец вернулся из Испании один; маленький разочарованный человечек с песочного цвета волосами, карие глаза, от злости полыхавшие зеленым, и вечно хлопочущие руки, сжимавшиеся и разжимавшиеся впустую, ломавшие что-то, ковыряющие в носу. В тот весенний день он пребывал в праздничном настроении и отметил мрачное возвращение тем, что опустошил в напольную заслонку горшок, на котором каждое утро медитировал около часа. Тетя Мэй была тут как тут. С силой шлепнула его по попе, осознала свою ошибку и с немалой горечью принялась отмывать руки, размышляя о печальном конце этой христианской семьи. Она только что пришла от отца, рассказавшего о дожидавшемся в