Ратоборцы - Алексей Югов

– То сделано все, – сказал он. – Не измождай себя! Храброго скоро добудем, а умного и задорого не купишь!

Князь ласково выпроводил его из шатра.

Набросив темный походный плащ, Даниил покинул шатер и пошел вдоль ратного стана. Надо было проверить стражу и распорядок.

Темная, теплая, благоухающая и звездная ночь объяла князя. Тишина стояла вокруг. Лишь откуда-то из недалека – должно быть, из беженского табора – доносилась девическая песня. Укоряя ладу своего, что медлит он, медлит – и неведомо где, вся истомясь, истосковавшись по нем, звала его девушка; быть может, страшна лежит перед ним дорога – через топи, через реки и дебри, – так пускай же он знает:

Гатила гати дорогими шаты,

Мостила мосты жуковинами,

Садила сады все винограды,

Вберала лесы паволоками,

Сеяла поле дробное жемчюгов…

Боль стиснула князю сердце. Вспомнилась Анна – как благословляла и вооружала его, и плакала, и молчала…

…Пал на рассвете туман – не видать стало и конец копья! А когда сделался туман как редкая кисея и пробрызнуло солнце, то река оставалась уже позади: Даниил бродом перевел войско на ту сторону Сана.

Быть грому великому!..

Утром семнадцатого августа, в канун Фрола и Лавра, Даниил во главе своих волынян и карпаторусов ударил на поляков и Ростислава.

Первым же натиском, первым полком, успевшим выстроиться, надо было ошарашить врага, чтобы дать исполниться всему остальному войску.

Русичи рвались в битву.

Пылало в сердцах их воздымающее слово князя.

– Земляне мои! – воззвал он. – Галичане, волынцы, щит Земли Русской, станем крепко! Кто медлит на бой – страшливу душу имат. Воину же – или победить, или пасть. А кому не умирать!

И карпаторусы его – из племени тех, что потрясают на правом плече смертоносным железом, люди Рус – так именовала их Византия, – дружно загремели щитами, и кликнули кликом страшным, и зазвенели секирами, и собрались кругом князя.

Ярость душила их – ярость к врагу-осквернителю – и взывала к возмездию.

Русичи рвались в битву.

И немало способствовало тому то пречудное знаменье, что встретило русские полки накануне: многое множество, без числа, надлетело орлов и птиц разных, – будто облако великое, как никогда, нигде того не было! – и, клубясь, играли птицы, и клегтали орлы, и плавали, ширяясь крылами, колесом низвергались в воздухе, и сызнова подымались, и реяли, и парили!

– А на добро нам то знаменье! – сказали тогда старцы и мужи многоопытные.

С первым полком ударить захотел Андрей-дворский, однако не очень-то соизволял Даниил. Он берег и любил Андрея. «Телом хил, а душою – Ахилл!» – говаривал о нем князь. Самому же Андрею говорил, что, дескать, большой начальник и воевода иной раз должен и замениться кем. Андрей же дворский складом сух, ростом невысок, лицом смугл, с длинными, по обычаю, волосами, с бородою малой и узкой, всегда бодр и подвижен, – Андрей ответствовал шуткою:

– А я, худоумный, тако думаю, князь: большим воинам не подобает житье сластолюбиво и спокойно!

Сумятица и смятенье поднялись в лагере Ростислава. В шлеме, но в одном лишь плаще поверх сорочки, молотя половецкой плетью и по коню и по спинам неохотно, вразвалку подымавшихся перемышлян, Ольгович носился вдоль и поперек стана, грозя и ругаясь.

Горяне же и руснаки, едва только он минет, сызнова трудились и роптали. Ропот нарастал.

– Пошто привел нас на Данила? Без нас думал – мы того не ведали! Не хочем с мадьяры! Мирись, княже, с Данилом, а мы нейдем! – кричали перемышляне.

Прискакал Фильний.

– Пастух нерадивый! – по-русски крикнул он зятю короля своего. – Собери свое стадо! Что они без ряду стоят у тебя?

И ускакал.

А ратники Ростислава, потрясая копьями и топорами на длинных киях, увлекая сопротивлявшихся, с шумом и рокотом, точно пруд, прорвавший плотину, устремились навстречу воеводе – Андрею-дворскому. Иные из них приостанавливались и, сняв белевшую на солнце сорочку, начинали размахивать ею.

– Перебежники идут, перескоки! – кричали в отряде дворского.

Воевода препроводил их в тыл, на самый берег реки, в полк Василька, князя Волынского, который уже успел устроить все свое войско на правом крыле.

Васильке Романович принял перебежавших. Приказал посадить на коней.

– Нет, княже! – испугавшись этого, закричали перемышляне. – Мы пеши бьемся!

И Василько, несмотря на самую жару ратного спеха, расхохотался, откинувшись в седле. Русая, золотистая борода его сверкнула на солнце.

– А коли так, – молвил князь, – то как хочете бейтеся – абы крепко!

– Умереть пришли! – грянули перемышляне. – А кто не пойдет, дай его нам – мы его сами забьем!

Даниил поставил их под начальство Дедивы.

Яростный натиск трех конных сотен Андрея смял беспечно стоявшую сторожу поляков и опрокинул ее.

– Войско!.. Войско!.. Рус!.. – прокатился многократный сплошной крик в польском лагере. – До зброи!

И затрубили тронбы, забили бенбны! А тем временем на ослепительно сиявшем белизною речном песке и на просторах очищенного от врагов холмистого луга князь Данило и князь Василько устроили и дружину и войско – всадников, стрелков и пехоту.

Реяли хоругви, звенели трубы.

Даниил стоял на холме. Конь под ним – белый, аравийский – был диву подобен. Седло – золоченное сквозь огонь.

Привставая на стременах, Даниил из-под руки всматривался в знойную даль, откуда неслось звяцанье и лязганье клинков, вопль битвы, пронзительное ржанье коней.

Посылая дворского, зная разум его и храбрость, Даниил сказал только:

– Я того ради пускаю тебя, да увидят граждане – близится спасенье их! Тебя ярославцы знают. А не зарвися токмо!

Но далеко еще было спасенье. И сильно зарвался дворский, и обступили его.

– Не дай бог, братья, выдать Андрея и добрых людей его! – звучным голосом крикнул князь и взмахнул рукой.

И полуторатысячная конная громада колыхнулась и ринулась.

Дивились немало на Западе новому князя Галицкого конному устроенью. Не скаковых, не игровых статей были кони под всадниками и не велики ростом, но крепки и рысисты были кони! А были все кони в личинах и в коярах кожаных, а люди в кожаных латах.

Но блистали их шлемы и сверкало оружие.

Конница шла, наращивая разгон. И когда прошла она тысячами копыт по рыхлой дерновине, по зеленому прибрежному лугу, выворачивая богатырскую ископыть, излетавшую со свистом стрелы, запущенной из баллисты, – когда прошла, то сразу стал черным луг, будто перепахали его.