Маска Аполлона - Мэри Рено

По счастью, вскоре хозяин дома прислал наверх поднос с вином и печеньем. Мы вынесли зловонную жаровню и расчистили два стула. Книгами было завалено всё; наверно Платон привел сюда целую библиотеку. Но даже и после того, как я помнил, просил Архита прислать ещё.

Подкрепившись, Спевсипп стал выглядеть получше; и начал ковыряться в свалке на полу, выбирая вещи, которые хотел отослать домой. При этом он бормотал что-то невнятное, то ли мне, то ли сам с собой. Книги, к облегчению моему, уходили к Платону; но Спевсипп отобрал какие-то заметки к лекции О Природе Мироздания, которые Платон хотел передать Ксенократу как канву для будущей книги, чтобы они не пропали в Сиракузах, и редкую работу Пифагора для библиотеки в Академии. Пошарившись понизу, он извлек из-под чего-то пачку листов бумаги с засушенными цветами между ними. Я подумал, это какие-нибудь дары любовные, — Спевсипп напомнил мне, что он ботаник.

— Если ты довезешь их до Академии в целости, я буду тебе очень признателен. Там у нас в этом году появился парнишка из Стагиры, очень способный; он помогает мне с коллекцией, и об этом тоже позаботится… Слушай, я до того дошел здесь, что забыл, как его зовут.

Он сжал пальцами лоб, вспомнил и написал на той пачке: Аристотелю. Я пообещал передать.

Покончив с книгами, он выглянул в дверь и в окно — и лишь после этого достал из-за пазухи небольшой свиток. И сказал тихо:

— Вот это, Нико. Всё остальное можно послать курьером, а это нет. Потому я и сказал, что тебя бог послал. Ты всё понял, верно?

Я взял свиток. Никакой надписи на нем не было.

Получив долгожданное поручение, я не стал задерживаться ни в том доме, ни в Сиракузах. Только учинил прощальный банкет своей труппе и попрощался со своим вчерашним другом. Имени его не называю: он теперь глава древнего рода, а я никогда не был хвастлив.

В свитке было два письма. Внутри для Диона, снаружи для Архита в Тарентуме. Нужно было надежно спрятать их, на случай обыска. Я открыл шкатулку с маской и сказал: «Владыка Аполлон, двум твоим слугам нужна помощь. Если Платон тебе на самом деле так дорог, как люди говорят, ты позаботишься о нем. Я оставляю это тебе».

Перед самым отходом корабля на борт поднялись несколько римлян, с обыском. Они объяснили, что это с каким-то заговором связано. Внутрь маски они не заглянули, хотя смотрели прямо на нее; наверно, лицо бога внушило им благоговейный страх. Из этого я сделал вывод, что он принимает Платона всерьез, и что забывать об этом не стоит.

Хотя в Тарентум мы шли с попутным ветром, слух об убийстве Платона нас обогнал. Из Мессины в Региум корабли шастают почти каждый день, а уж там новости разбегаются по суше. Увидев по окраске, что корабль из Сиракуз, все пифагорейцы Тарентума собрались на пирсе; пришли узнать, правду ли рассказывают. Некоторые из них меня знали, потому первым делом подошли ко мне. И, от радости, едва ни на руках меня носили, словно это я его от смерти спас.

Меня тотчас отвели к Архиту. Как приличный хозяин — да и философ к тому же — прежде чем говорить о деле, он пригласил меня к столу. А сам сидел, словно статуя, возле модели какой-то машины; я только видел, как пальцы ног дергаются под хитоном. Я рассказал ему всё что слышал от Спевсиппа, и отдал письмо Платона. Потом спросил, не появлялся ли здесь Дион и где он сейчас.

— Два вопроса с легкими ответами, — улыбнулся Архит. — Первый ответ «Да», второй — «В соседней комнате». — И добавил со своей солдатской прямотой: — А куда еще он мог пойти?

Он задавал мне еще какие-то вопросы, а я всё удивлялся, почему не видно Диона; пока не сообразил: ведь он только что узнал, что Платон жив. Философы понимают друг друга, как и актеры; конечно же, ему нужно было какое-то время побыть одному и прийти в себя.

Но тут я увидел его через окно: он расхаживал по саду. Устал ждать — и подошел показать, что готов.

Я нашел его на мраморной скамье под сливой, перегруженной плодами. До сих пор помню этот ствол, покрытый известью, тяжелый сладкий запах падалицы в траве и жужжанье ос вокруг.

Он осунулся, трудно было поверить, что человек может так похудеть всего за несколько дней; но моя новость отодвинула все его невзгоды, и теперь он спокойно улыбался.

Я рассказал ему, что знал; добавил, что по моему убеждению Архонт никогда не согласится на смерь Платона. Больше того, у него есть даже вполне резонная причина забрать Платона в крепость: слишком не любят его солдаты…

— А в Ортидже, — говорю, — каждый на посту, без приказа никто шага не сделает. У Дионисия могут быть и другие мотивы; он сам себя не знает; но этот, по-моему, на самом деле присутствует.

— Было бы у Платона здоровье получше… — Он умолк, лицо снова стало озабоченным. Потом сказал: — Смотри, Никерат. Вот я, изгнан безо всякой вины; выпал из жизни, как персонажи, которых ты изображаешь… — Он чуть улыбнулся. — Говорят, когда Сократ ждал смерти, его жена сказала ему как-то, что больше всего ее гнетет несправедливость приговора. А он ответил: «Неужто ты предпочла бы, чтобы я на самом деле оказался преступником?» Но если Платон умрет в Сиракузах, мне придется признать, что хотя люди были несправедливы, — боги за дело покарали меня. Этот человек дороже всех империй вместе взятых, не только для нас, но и для тех, кто еще не родился; никто и понятия не имеет, какая еще мудрость зреет в нем сейчас… Всегда и обо всём он судит верно; только один раз ошибся — поверил в меня. Он не видел Сицилии двадцать лет; Дионисия он знал только ребенком, сидевшим у меня на плечах. Не было человека, кроме меня, ради которого он снова оказался бы в Сиракузах. А я послал за ним, — вот ирония, способная рассмешить даже богов, — ради того самого, что испортило всё дело. Ради его обаяния, которое любой разговор превращает в удовольствие и проникает в душу через сердце. Ведь даже сам Эдип был не настолько слеп!

— Но ведь ты видел сына только в тени его отца, — сказал я.

Он покачал головой, потом посмотрел на меня.

— Никерат, мне рассказывали, что ты отказался взять у Филиста талант серебра из-за какой-то маски. Это правда?

— Да. Я о ней не знал. Увидел уже на сцене.

— Ну что ж, верно говорят, что в каждом состоянии есть свои преимущества. В несчастье можно сосчитать друзей своих.

Конечно, он еще не успел освоиться со ссылкой и опалой, когда ему рассказали, потому это его особенно растрогало. Он не стал запирать свою дверь для меня, даже сердце он мне распахнул.

Я сидел размышлял, нужна ли ему помощь; и можно ли предложить свою такому гордому человеку, как он. Но он рассказал, что собирается снимать дом в Афинах. Дионисий — из политических соображений, или не таким уж он был мерзавцем, или просто боялся, что больше никогда в жизни не сможет Платону в глаза посмотреть, — распорядился принести в его лодку одежду и деньги, а не высадил его в Региуме словно жертву кораблекрушения. Кроме того, как ему сообщили, пришлют его вещи и домашних рабов; что позволит ему жить вполне достойно по афинским стандартам. Но земли кораблем не отошлешь, так что если доходы с этих земель посылать не станут — он будет не богат; во всяком случае, по сиракузским меркам.