Повесть о самурае - Дмитрий Иванович Богуцкий

Угрюмое, недовольное молчание Хаясу провожало его.

Глава 21

Настоящий эдокко

Зрители и поджигатели.

Так я впервые и увидел Накамура Канкуро Первого.

Точнее, впервые увидел вблизи и без грима, потому что он был солнцем и луной этой сцены и игра его блистательным сиянием осеняла этот театр. Он был приемным сыном самого господина Сарувака, радость и горе своего отца, герой-любовник на сцене и за сценой, юный Канкуро.

И он отчаянно обожал ходить по грани. И часто, как и в тот раз, за ним оставались следы крови.

Он обожал поддевать людей на когти ярко выраженных чувств. Дамы млели от одного его вида, а их мужья мрачнели на глазах. Он сиял, как солнце. Нагасиро готов был убить за обноски с его плеча и воскурять благовония перед его гримерной.

У меня он вызывал только искреннее возмущение, но никто меня не спрашивал.

А Коноикэ не забыл о нас. Он явился на следующий день, да не один, и даже не с двумя. Их было десятка два.

– Ну, кто это был? –  гулко задал он единственный вопрос.

– Один из этих, хозяин, –  угрюмо ответил один из его подручных. А это же как раз тот, что намедни зарубил человека на задах театра, Камисори-Бритва, кажется. Понятно. Дело в пропавшем на время хозяйском имуществе – та девица, уже не раз купленная и перепроданная. Пропадет и Канкуро, если этот до него доберется. Такие люди не ценят совместного пользования.

Господин Коноикэ окинул не спеша невыразительным взглядом прихожую театра, Хаясу с его парнями, даже меня заметил у входа в хранилище и коротко бросил:

– Сарувака ко мне.

И удалился в один из чайных домов поблизости. А свору свою во главе со своим покупным убийцей оставил на входе. Чтобы не забыли, значит, кто сюда явился.

И вот стоят они и парни Хаясу друг против друга, взорами рост друг друга мерят, ощупывают пальцами рук бронзовые узоры на поверхности цубы своих мечей, и ясно, что дело не кончится ладом. Я сам не заметил, а рука уже лежала на ножнах у рукояти меча.

А там из зала, почуяв неладное, и Нагасиро с его единомышленниками, утонченными ценителями всего прекрасного и острого, быстро собрались.

Господин Сарувака, внезапно выскочив из коридора, едва не вызвал необратимую поножовщину.

– Тихо все, –  гулко пророкотал Хаясу. –  Хозяин с гостем говорить будет.

Пришлая свора расступилась, но уходить явно не намеревалась.

Господин Сарувака сглотнул, но вступил в этот враждебный коридор. Хаясу бестрепетно пошел следом.

– Я иду с вами, –  поднялся я со своего места.

Хаясу едва заметно кивнул. И мы пошли. А я с ними. Зачем мне это? Ну, не воткнут в спину Хаясу меч украдкой, это я пригляжу. А от остальных Хаясу, кто знает, наверное, отобьется…

А Нагасиро пошел следом за нами уже без спроса. Никто его не остановил.

Мы вошли в чайный домик.

– Садись, Сарувака. –  Взгромоздившийся боком за хрупкий чайный столик Коноикэ кивнул на место напротив себя. Сарувака сел. Мы остались стоять.

– Я думаю, ты забыл, кому обязан этим местом? –  процедил Коноикэ. –  Почему тут стоит твой театр и стоит без горестей до сих пор? Чьи тут деньги и чья земля?

– Господин Коноикэ…

– Твой выкормыш, несмотря на все, что я для тебя сделал, плюет мне в чашку с рисом!

– Господин Коноикэ, тут не было злого замысла, он просто не знал…

– Мне что, –  угрюмо спросил Коноикэ, – на каждой моей девке надо огромную печать поставить: «Собственность торгового дома Коноикэ», как на грузовой барже, чтобы ему заметно стало? Чего он не знал? Как и что устроено в этом мире? Я вон даже сторожа за нею послал! И что? Ты меня слышишь, Сарувака?

Сарувака, вытаращив глаза, пялился на подававшую им чай девицу. Оторвав от нее ошалелый взгляд, он пробормотал:

– Да. Конечно, господин Коноикэ…

– Так… –  Коноикэ перевел мрачный взгляд на девицу. –  Поди-ка ты прочь, красавица, ты нас отвлекаешь от дел. Вот тебе на заколки.

И кинул в ее бамбуковый подносик с бортиком, в котором она принесла чашки с чаем, увесистый квадратный серебряный бу. Мне, чтобы такой заработать, целый день потратить надо…

– Ой, вы такой хороший, господин Коноикэ, – сладко выдохнула девица, прижимая подносик к груди, изящно поднявшись с колен и убегая.

– Деваться некуда от чайной пыли, –  недовольно пробурчал Коноикэ. –  Навел бы ты тут порядок, Сарувака, или это Ставка сделает.

– Так ведь половина дохода от чайных домов идет, –  пробормотал господин Сарувака.

– Вот и займись, пока он у вас еще есть. Я тут своего человечка оставлю, ну, ты его уже знаешь, вот он стоит.

Мы все разом посмотрели на молчаливо ухмылявшегося мечника с гербами северных князей на рукавах.

– Пускай его на все спектакли. И если поганец твой хоть в какой роли появится – ты от меня уж так просто не отделаешься. Он за этим присмотрит. И он же его, если уж так пойдет, и зарубит.

– Он же мой первый актер…

– А я первый купец в городе. Не гневи меня. В гневе я тяжел и меры не знаю. Твой театр – ты и решай, кто в нем играть будет. Все, устал я. Эй вы все – пошли!

И, тяжело шагая по застеленным татами половицам, Коноикэ покинул чайный домик, и присные его потянулись следом за хозяином.

А мы остались внутри. Сарувака молчал. Мы тоже. Чего уж тут скажешь.

– А он забавный, –  произнесла девица с подносиком, кланявшаяся у нашего стола вслед дорогим гостям, пока они выходили.

– А тебе-то что? –  прищурился Хаясу.

– А ты опять за свое, Канкуро, –  устало проговорил господин Сарувака.

И мы с Хаясу очень сильно удивились, когда девица-подавальщица по-мужски ухмыльнулась во весь рот. И это действительно оказался Канкуро, напудренный и в парике.

– Вижу, я был хорош, –  подмигнул нашим открытым ртам Канкуро. –  Он мне даже заплатил!

И он похвастался нам своим серебряным бу.

– Ты доведешь нас до гибели, –  уныло произнес Сарувака, скорбно горбясь над столиком.

– Вовсе нет! Это будет легендарная история! Как герой-любовник занырнул в нефритовые кладовые богатея за его же деньги! Да весь город будет в восторге.

– Ну что мне с этим делать? –  Сарувака в отчаянии охватил пальцами седую голову.

– Как что? –  удивился Канкуро. –  Спектакль!

– Какой еще спектакль! Да нас по миру пустят! –  причитал господин Сарувака. –  Что будет? Что теперь будет? Зачем ты натворил такое, Канкуро? Что ты