Раскольники - Владислав Клевакин

– Дни твои считаю, протопоп, – ухмыльнулся воевода. – Каждый шажок – день, разворот – полдень.

– Может, супруге моей Настасье Марковне письмо передашь, аспид, грех свой замолишь?

– Вот еще! – фыркнул Неелов.

Услышав про письмо, Яков Хлыстов помрачнел. Он хорошо помнил, с чем к нему лихая ватага в канун Рождества приходила. Знать, и его измене черед пришел. Хотя какая уж тут измена. Ранее-то Аввакумовы письма самому государю передавали, а последние письма воевода запретил. Хулы напрасной много протопоп на государя возводит, а он все же помазанник Божий. И не попу раскольному его укорять.

Тогда, после Рождества, Яков твердо решил, что ежели Аввакум родным весточку отправит, то возьмет он грех на душу. Не за-ради попа страдает – за семью. Хлыстов приосанился и крепче прижал руки к полам кафтана.

Неелов сердито посмотрел в сторону караульных и, сложив руку в кукиш, протянул ее в сторону Аввакумова узилища.

– Шиш тебе, протопоп! Впредь язык за зубами держать будешь.

Хлыстов выдвинулся немного вперед и осторожно спросил:

– Жечь письма-то Аввакумовы?

Воевода, заметив интерес караульных к этому делу, шагнул к строю и строго произнес:

– До высочайшего изволения. – Он утер нос и пробурчал: – Проще сказать, царь сам, ежели надо, за письмами пошлет.

– А ежели не пошлет? – поинтересовался другой караульный.

Воевода крякнул от неожиданности. Он, широко шагая, направился в конец строя караульных и остановился напротив молодого рыжего стрельца. Караульный тут же потупил взор и втянул голову в плечи, но воевода быстро вытянул ее обратно, ухватив караульного за ухо.

– Ежели царь не пошлет, так и не надо. Письма от еретиков не брать. Никаких.

– Да у них и бумаги-то нет, – вступился за молодого караульного Яков.

– Тем лучше! – ухмыльнулся Неелов. – Ежели потребуется, то государь сам изволение даст доставить перо и бумагу для ответа.

Из сруба послышался хриплый кашель. Воевода обернулся.

– Один из них очень болен и до лета не протянет, – разочарованно произнес он.

– Аввакум, – предположил Яков.

Неелов безразлично махнул рукой.

– Какая, к черту, разница кто! – прошипел он в завершение.

– Я докладывал тебе, ваше благородие, что у узников очень плохие условия, – выпалил Хлыстов.

Воевода и сам видел, собственными глазами, что камеры узников топили вешние воды. Воздух был затхлый и сырой. Заболеть чахоткой в таких условиях было раз плюнуть. Сам Хлыстов и другие караульные удивлялись, как долго держатся эти узники в своих подземельях, но указ государя был твердый: держать узников в строгости, пока не раскаются. Раскаиваться никто не собирался: ни полуслепой инок Епифаний, ни поп Лазарь, ни дьякон Федор. Куда уж там до самого протопопа Аввакума.

Для раскольников-еретиков, коими их окрестило каноническое священство по указу царя, протопоп Аввакум являлся духовным лидером. Глыбой, из которой состояли столпы старой веры.

Для Якова, как человека служивого, раскол в церкви прошел стороной. Велит пустозерский поп знамение крестное тремя перстами класть, значит, тремя. Хлыстов не задавал лишних вопросов касательно догматов церкви и домашним велел помалкивать и делать, как он велит. Так и свыкся Яков.

Воевода ревностно осмотрел кафтаны и оружие караульных. Пустозерск хоть и дыра дырой, однако стрельцы – люди государевы и службу несут. Чтоб ни дырочки на кафтане. Сапоги справные были, салом мазаны. И за оружием особый уход, чтобы ни пылинки, ни грязинки не было. В берендейках запас пороху в меру имелся и пули. Сабля начищена и сверкала, словно купола московских соборов.

Неелов, замечтавшись, громко крякнул. Ведь кончится когда-то и его ссылка. Встанет он на Соборной площади и трижды в ноги Ивану Великому поклонится во избавление. Но воевода Неелов где-то в глубине души своей понимал, что, пока живы его подопечные, которых он бережет пуще ока, не видать ему Москвы златоглавой. Может, и царь нынешний Алексей Михайлович Богу душу отдаст. Тогда можно написать прошение его сыну Федору Алексеичу. Поведать о своей судьбе горемычной, службе тяжелой, но верной. Неелов тяжело вздохнул, вновь махнул правой рукой и направился к выходу из острога.

Нести караул сегодня смена Хлыстова, а протопоп, как назло, в оконце руку с письмецом тянул и с воеводой за него лаялся. Меж тем в дыру под воротами пролезла рыжая собачонка. Осмотревшись по сторонам, псина подняла ногу и осквернила столбы ворот. Сперва левый, затем и правый. Сделав свое грязное дело, псина начала принюхиваться. Яков осторожно снял с плеча пищаль. Всыпал в замок порох и прицелился. Одно мгновение, и псина будет елозить ногами по грязной земле, скуля и вылизывая с раны кровь.

– Никак тварь Божью стрелять собрался? – раздался голос протопопа.

Хлыстов опустил пищаль вниз, не выпуская из вида псину.

– Чего ж не стреляешь? – повторил тот же хриплый голос.

Хлыстов повернул голову на голос.

– Тебе что с того? Ворота псина твоя осквернила! – рявкнул Яков.

– Так что ж с ворот тебе? – прохрипел Аввакум. – Царь ваш веру отческую осквернил Манассия.

Кто такой Манассия, Яков Хлыстов не знал. Аввакум уловил смятение разума караульного.

– Ну, чего молчишь?

Хлыстов дернулся.

– Не знаю я никакого Манассия! – рявкнул злобно Яков.

Настроение стрельца улетело куда-то высоко в весеннее небо. Тяжело вздохнув, Яков разрядил пищаль и повесил ее обратно на плечо.

– Вот то-то же, что не знамо, – не унимался Аввакум. – Писание Святое как решето читал. Тут прочел, а тут забыл.

Хлыстову стало немного стыдно за себя как за примерного христианина.

Воевода Неелов предупреждал караульных: с узниками разговоры не вести. Особенно стеречься бесед с протопопом. Елеем сладким уши так зальет, что забудешь, как мать родную звали. Силищу слов такую протопоп Аввакум имел, что за ним народ босым хоть в снега сибирские пойдет.

У срубов, где сидели узники, полезла первая зеленая трава, бревна, что выглядывали из-под земляной насыпи, начали просыхать. Псина, лукаво пробравшаяся в острог, видимо, решив не искушать судьбу, осторожно гавкнула на караульного и исчезла в той же дыре под воротами.

– Может, жрать чего хочешь, протопоп? – поинтересовался Яков.

– Дотерплю, чадо, – прохрипел голос Аввакума. – Не тебя ли стрельцом Яшкой в Пустозерске кличут? – поинтересовался Аввакум.

Сердце у Хлыстова дрогнуло. Или в самом сердце, а может, еще где. Яков этого и сам не понял. Только передернуло его хорошо. «Сказать, что не я Яшка? – подумал Хлыстов. – Так от него не утаишь. А, была не была». Хлыстов махнул рукой.

– Ну я Яков Хлыстов! – громко произнес он. – Тебе по какой надобности?

В других срубах зашевелились оставшиеся узники. Захрипели, закашляли. Приникли к оконцам камеры.

– Хочу через тебя весточку в Мезень послать, – продолжил Аввакум.

– К семье? – с сомнением осведомился Хлыстов.

– К семье, к Настасье Марковне.