Голландский дом - Энн Пэтчетт

— Ты меня извини, — сказала Мэйв, опустив окно и наполнив салон холодным воздухом, — но если я прямо сейчас не выкурю сигарету, то умру, — вытащила одну и передала пачку мне, чтобы я тоже мог определиться, после чего протянула зажигалку. И вот дымок уже поднимается по обе стороны машины.

— Хороший ужин, а сигарета еще лучше, — сказал я.

— Если бы ты прямо сейчас произвел вскрытие, то обнаружил бы во мне одно сплошное мясо с подливой; картофельное пюре, кажется, даже проникло в вену моей правой руки. — Мэйв была бдительна насчет углеводов. Она отказалась от пирога у Норкроссов, чтобы съесть кусочек у Джослин.

— Любопытный был бы клинический случай, — сказал я и подумал о Билле Норкроссе, разделывающем индейку.

Мэйв поежилась:

— Не верится, что вас заставляют ковыряться в трупах.

— Не верится, что ты обрекла меня на медицинскую школу.

Она рассмеялась, а потом приложила пальцы к губам, будто пытаясь усмирить взбунтовавшийся ужин.

— Ой, ладно тебе. Помимо препарирования, что уж там такого ужасного.

Я откинул голову назад и выдохнул дым. Мэйв всегда говорила, что я каждый раз курю как перед расстрелом, и теперь мне казалось, что эта сигарета и правда последняя. Я знал, что так будет лучше, хотя в те дни многие врачи держали по пачке «Мальборо» в своих больничных халатах. Особенно ортопеды. Не бывает некурящих ортопедов.

— Ужаснее всего осознание собственной смертности.

Мэйв посмотрела на меня, вскинув черные брови:

— А раньше ты этого не осознавал?

Я покачал головой:

— Тебе кажется, что ты понимаешь. Тебе кажется, что лет в девяносто шесть после обильного ужина на День благодарения ты приляжешь на диван и больше не проснешься, но даже в это веришь не до конца. Возможно, тебя это каким-то образом минует. Все так думают.

— Вот уж никогда не думала, что умру на диване в девяносто шесть; я даже никогда не думала, что доживу до девяноста шести.

Но я не слушал, я говорил:

— Ты просто не представляешь, сколько есть возможностей умереть — и это не считая огнестрелов и ножевых ранений, не считая случайных падений с высоты и прочих маловероятных вещей.

— Тогда скажи мне, док, что вероятно? — Она старалась не потешаться надо мной, но факт оставался фактом: в те дни я был буквально помешан на смерти.

— Слишком много белых кровяных телец, слишком мало красных кровяных телец, слишком много железа, респираторная инфекция, сепсис. Непроходимость желчевыводящих путей. Разрыв пищевода. Ну и рак. — Я посмотрел на нее. — Не о раке, впрочем, речь, хотя тема интересная. Я лишь говорю, что все это нервирует. Человеческое тело может вообще просто так сойти с рельсов — тысячей разных способов, и есть вероятность, что об одном из них ты узнаешь, когда будет слишком поздно.

— Что наводит на мысль: а зачем нам вообще медики?

— Вот именно.

— Ну, — сказала Мэйв, от души затянувшись сигаретой, — уж я-то знаю, отчего умру, так что одной проблемой меньше.

Я посмотрел на ее профиль, освещенный уличными фонарями и огнями, что зажгла в Голландском доме Андреа. Лицо моей сестры было точеным, открытым, прекрасным; она лучилась жизнью и здоровьем. «И как же ты умрешь?» Не знаю, зачем я спросил, знать ответ мне уж точно не хотелось.

В отличие от моих однокурсников-медиков, которые, выдвигая гипотезу о смерти, мямлили что-то невнятное, будто бы перебирая в уме каталог человеческих болезней, Мэйв говорила уверенно:

— Сердце или инсульт. Так кончают диабетики. Скорее все же сердце, если мы добавим к уравнению папу. Меня это вполне устраивает. Бах — и все.

Внезапно я на нее разозлился. Она понятия не имела, о чем говорит, и вообще, был День благодарения, и нам следовало приятно проводить время — в карты вон играть, как Норкроссы.

— Если ты так печешься о своем сердце, почему мы сидим здесь и дымим?

Она моргнула.

— Я не пекусь. Просто говорю, что не умру на диване после ужина в девяносто шесть. Это про тебя скорее.

Я выбросил сигарету в окно.

— Дэнни, обалдел? Выйди и подбери. — Она шлепнула меня по плечу тыльной стороной ладони. — Это двор миссис Буксбаум.