Братья по крови - Саймон Скэрроу

Макрон на эти слова игранул желваками.

– Разве? – Отон с улыбкой приподнял ей руку и поцеловал. – Это, моя дорогая, Макрон, старший центурион Четвертой когорты Четырнадцатого легиона.

– Сколько же приходится запоминать чисел! – с притворным оживлением изумилась она. – И как вы только справляетесь? Я б, наверное, будь солдатом, не знала бы, с чего и начать. Все эти звания, имена, числа, подразделения…

Гораций и те два центуриона учтиво улыбнулись, Катон же никак не отреагировал. Тогда Поппея, чуть сменив позу, обратилась к нему напрямую:

– Ах да, как же я могла забыть! Люди центуриона Макрона – те ваши разбойного вида всадники, что стерегут поклажу армии. Верно, префект?

– Обоз, госпожа, – сдержанно поправил Катон. – Я командую сопровождением обоза.

Она чуть склонила голову и улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. «Такие же острые, как и ее язык», – подумал префект.

– Это не особо походит на обременительную или значительную обязанность, и все же, помнится, вас чествовали за ваши деяния в день той битвы.

– И правильно делали! – с жаром вмешался центурион Ацер, поднимая чашу. – Вот это был подвиг так подвиг! В тот самый день он спас наши задницы, вытащив их из огня, и не ошибся!

– Какая поддержка со стороны вашего боевого товарища, – сладким голосом пропела Поппея. – Можно мне продолжить? Вы совершенно правы, в тот день префект покрыл себя неувядаемой славой. Но тот момент промелькнул очень уж быстро, как только сбежал Каратак. Вот она, еще одна деталь армейского уклада, приводящая обычных людей в смятение… В один миг вы триумфатор, а в следующий уже изгой. И что на это сказать? Ума не приложу.

Катон вспыхнул от возмущения, однако тут же овладел собой и, отметя горькую обиду, вновь напустил на себя мнимое безразличие:

– Видите ли, госпожа, в армии так уж устроено. Единственное, что может солдат, это отдавать всего себя службе и принимать хорошее наравне с плохим.

Поппея удостоила его туманным взглядом.

– Как стоически… И как типично для настоящих, твердых духом и телом солдат, которых я встретила здесь, в Британии. А ведь вы, в сущности, так молоды для чина префекта… В вас чувствуется благородство происхождения.

– Если вы имеете в виду происхождение из богатого семейства, то это не так.

– Я не подразумеваю под этим богатство. Просто благородство, и все.

– Знатности во мне тоже нет. Служить я начинал солдатом.

– Значит, солдатом вы оказались превосходным, раз так быстро продвинулись по службе. Разве нет?

Вместо ответа Катон неопределенно пожал плечами.

Поппея перевела взгляд на Макрона:

– Ну, а что скажете вы, центурион? Каков ваш послужной список?

Макрон растерянно почесал себе нос.

– Да простой. В армии смолоду. Восемь лет шел до опциона, затем через два года дослужился до центуриона. Там мы с префектом и повстречались. Он тогда состоял при мне опционом.

Аккуратно подщипанные брови Поппеи удивленно приподнялись.

– Вот как? Префект Катон был вашим подчиненным? Как же вы себя при этом ощущаете?

– Как ощущаю? – Макрон выдохнул щеками. – Префект Катон – мой вышестоящий офицер, госпожа Поппея. Я выполняю его приказы. Так вот и ощущаю.

Она смерила его коротким взглядом, после чего с мелодичным смешком подняла свой кубок и пригубила:

– Однако, я вижу, беседа у нас нынче на редкость оживленная…

Отон обеспокоенно покосился на жену, после чего поднял свой кубок:

– У меня тост, господа. За успешную погоню и поимку беглого Каратака! А также за мир и процветание, которые затем непременно настанут.

Остальные офицеры послушно подняли чаши и сбивчиво повторили сказанное. Поппея наблюдала за ними с усмешкой. Выпив, ее муж жестом подозвал стоящего молча у стены раба:

– Подавай первое блюдо.

– Слушаю, хозяин.

Раб поклонился и исчез в двери за колоннадой.

Макрон оглядел сад и одобрительно заметил:

– Как у вас тут хорошо, господин трибун.

– Хорошо? Да, пожалуй. Здесь чисто, и в остальном порядок. Хотя понятно, что это задворки империи. А цены разбойничьи. За аренду этой лачуги я выкладываю столько, сколько в Риме мог бы платить за небольшой дворец. Но если подумать, комфорт и уединение того стоят.

– Лачуга? – шепотом переспросил Макрон.

Поппея рукой обвела сад:

– Само собой, менять весь этот уют на убогие палатки нам очень не хочется. Кто знает, сколько придется пробыть в пути – месяц, а то и больше… Но что поделать, долг превыше всего.

Катон тихо кашлянул.

– Вы… намерены взять с собой вашу супругу? Вместе с нами, в Бригантию?

– Ну а как же. Мы с моей дорогой Поппеей не вытерпим разлуки. К тому же это ведь дипломатическая миссия. Присутствие моей жены продемонстрирует наши мирные намерения. Я уверен, что владычица Картимандуя оценит женскую компанию в ходе наших переговоров.

У Макрона на этот счет уверенности не было. Ему помнились недолгие и совершенно пустые переговоры с молодой иценкой Боудиккой[32], еще по первому его приезду в Британию. Женщина она была редкостно бойкая, большая любительница вина и прочих земных радостей. Так что вряд ли и владычице бригантов будет сколь-нибудь интересно общество этой изнеженной патрицианки. Может, от Боудикки она чем-нибудь и отличается, хотя сомнительно…

– Но… благоразумно ли это, господин трибун? – вслух усомнился Катон. – Миссия у нас, может, и дипломатическая, но не исключено и то, что придется прибегнуть к оружию. А в таком случае госпожа Поппея подвергнется смертельной опасности.

– Ну, я уверен, что до этого дело не дойдет, – категорично отмахнулся Отон. – Если кто и окажется в опасности, так это Картимандуя, если не подчинится нашим требованиям. И если ей достанет опрометчивости сплотиться с Каратаком, то ее вместе с остальными мятежниками сметет армия легата Квинтата, когда тот приведет ее на север. Думаю, о неуместности торга она догадается в ту же минуту, как прибудет моя колонна. Но хочется верить, что мы сумеем договориться как благородные люди, и в этом, я уверен, нам поможет моя жена, сгладив острые углы между Римом и этими невежественными варварами… Не так ли, любовь моя?

– Свою роль я сыграю. Это мой долг.

– Вот! – торжествующе улыбнулся Отон. – Видите?

– Вижу, – пожал плечами Катон.

Разговор прервало появление первого яства, которое на большом плоском блюде внес раб. Едва он поставил его на стол, как на гостей повеяло аппетитным ароматом.