Салтыков - Сергей Мосияш

Ротмистр и секретарь молчали, не смея осуждать даже поверженного монарха.

— Де Катт, — наконец спохватился король.

— Я слушаю, ваше величество.

— Немедленно напиши в Берлин Финкинштейну о нашем несчастье и что русские идут на Берлин. Пусть вывозит все ценное и спасает мою семью. И дай мне бумагу, я сам напишу брату.

«Милый Генрих, — писал Фридрих. — Я не переживу этого поражения. Последствия этого дела ужаснее, нежели оно само. У меня нет средств к спасению… Мне кажется, все погибло… Я не переживу потери моей родины. Прощай навсегда».

Велев Притвицу отправить пакеты в Берлин и в Минден Генриху с кем-то из гусар, король пожелал остаться один.

Ротмистр уже на улице шепнул де Катту:

— Я бы вам советовал вернуться назад.

— Почему?

— Не нравится мне настроение короля, как бы он не совершил… В общем, ворочайтесь и постарайтесь убрать от него подальше пистолеты.

— Неужели это возможно?

— В его положении все возможно. Ступайте, де Катт. Я распоряжусь пакетами.

Казаки, преследовавшие разбегавшихся пруссаков, возвращались уже за полночь. В лагере еще горели костры, по полю бродили огоньки — лекари с солдатами искали раненых. Но многие уже спали, стомленные тяжелым ратным днем.

У шатра Салтыкова теплился костерок, поддерживаемый денщиком, но сам главнокомандующий спал в шатре на жесткой волосяной попоне.

Лишь лекарям да санитарам предстояла бессонная ночь.

Полковник Краснощеков подъехал к шатру Салтыкова, спросил денщика:

— Почивает сам-то?

— Почивает, — отвечал Прохор. — Уморился.

— Небось уморишся, — сказал Краснощеков. — Вот передай утром ему сумку какого-то офицера прусского, а может, и генерала. Авось пригодится.

— Далеко ли гнали? — спросил Прохор, принимая кожаную сумку.

— Да верст пятнадцать, пока кони могли.

— Короля не пристигли?

— Да нет. Ушел, змей.

— Жаль.

— Знамо, жаль. Може, в Берлине пристигнем.

Сообщение о «преславной победе» при Франкфурте императрица Елизавета Петровна получила в Петергофе и тут же велела подать карету и помчалась в столицу.

Там сын главнокомандующего полковник Салтыков вручил ей реляцию, написанную собственноручно Петром Семеновичем.

Реляция занимала несколько страниц и обстоятельно повествовала о всех перипетиях во время боя, а главное, об особо отличившихся командирах.

Императрица внимательно читала донесение, изредка лишь восклицая:

— Ай молодец князь Волконский!.. Ай умница Вильбуа!.. А Фермор-то, Фермор…

Закончив чтение, она отложила листы, взглянула на канцлера Воронцова:

— Мы не ошиблись в выборе, Михаил Илларионович. Пожалуйста, заготовьте указ о производстве Салтыкова в фельдмаршалы, Голицына в полные генералы, Волконского в генерал-поручики, Румянцеву и другим генералам всем ордена Александра Невского.

— Может быть, отлить медаль в честь этого события, ваше величество? Как ваш отец делал в таких случаях. Тогда б можно было всех отметить.

— Да, да, — обрадовалась императрица. — Спасибо, что подсказали, Михаил Илларионович. Обязательно медаль и всем, всем участникам баталии.

— Что прикажете изобразить на ней, ваше величество?

— Ну это сами решайте, граф. Неужто мне и по таким мелочам голову ломать.

— Я бы предложил, ваше величество, на лицевой стороне ваш профиль, а на оборотной — нашего воина-победителя и надпись: «Победителю над пруссаками».

— Вот и прекрасно, делайте так. И еще, Михаил Илларионович, ныне ж в церкви Зимнего дворца отправить благодарственный молебен при пальбе всех адмиралтейских и крепостных пушек, чтоб было так, как и при батюшке, царствие ему небесное, — перекрестилась императрица и наконец обратила внимание на безмолвно стоящего полковника Салтыкова: — Что, сынок, небось рад за отца? А?

— Очень рад, ваше величество.

— Вот его пример тебе в науку.

— Истина ваша, ваше величество.

— Чтоб был в церкви, вместе поблагодарим Бога за преславную викторию. — Императрица ласково тронула щеку полковника мягкой ладонью. — Ступай, сынок.

Иван Петрович вышел от императрицы с головокружением от свалившегося на него счастья — лицезреть, говорить и даже осязать на щеке монаршую длань. Кому выпадает такое в жизни?