Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

Охрипнув от жарких споров и ничего толком не решив, «лучшие и достойные», как часто бывало и раньше, пришлют к нему, королю, своего палатина, и опять растерянный жалкий старец-палатин будет стоять перед ним, разводить руками и просить, чтобы его величество сам своей монаршьей волей разрешил спор, и тогда он поднимется, обопрётся о посох и скажет… Скажет так, как ему надо.

А ещё ему нужен новый закон. Одним росчерком пера он, Коломан, превратит свободных колонов в крепостных и рабов, заставит их отрабатывать на барщине, платить оброк, обложит поголовным налогом всех горожан. Иначе нельзя – для грядущих войн с Венецией и укрепления державы нужны деньги.

Ромея занята своими восточными делами, и слава Богу. Русь, которую он так ненавидит после разгрома на Вагре, ищет с ним союза, ей не до него, у неё иной враг – половцы. Польша – слаба, ибо сыновья покойного князя Владислава Германа никак не могут мирно поделить отцовы земли. Потому можно быть спокойным и не опасаться, что кто-нибудь позарится на его державу и посмеет отхватить от неё кусок. Надо теперь исподволь готовиться к войне с Венецией, заключать выгодные союзы и укреплять мир внутри страны.

Бог создал Коломана кривым, хромым, горбатым, им пугают детей, но зато Всевышний наградил его умом, дал ему в руки могучее государство, переживающее эпоху благоденствия, воздел ему на чело священную корону Венгрии, подарил красавицу – княжескую дочь. И предназначение своё на земле Коломан видел в том, чтобы выискивать правильный путь на опасных и извилистых дорогах жизни, закреплять сделанное его предшественником, королём Ласло, создавать знаменитую на весь мир великую державу.

Одно огорчало Коломана – мадьяры вряд ли понимали всю глубину его деяний, для них он оставался только жалким шепелявым уродцем. Привычные лишь к верховой езде, конным ристаниям да охотам, они смеялись над его любовью к книгам и над его знанием языков. Но что поделать – люд в массе своей груб, невежествен, дик.

Коломан, конечно, мог бы и иным способом обрести мирскую славу и обессмертить своё имя. Например, пойти вслед за графом Готфридом Бульонским в Крестовый поход.

По лицу короля при воспоминании о Готфриде пробежала презрительная усмешка. Они встретились тогда на Эденбургском мосту – горбатый низкорослый угорский король и огромный, закованный с ног до головы в тяжёлые железные латы прославленный воин, державшийся самоуверенно и говоривший громовым басом. Готфрид предлагал Коломану присоединиться к крестоносцам и гневно говорил об уроне, причинённом уграми передовым отрядам Христова воинства.

Коломан спокойно отвечал, что для разбойников и грабителей, нарушающих покой и порядок в стране, у него один ответ – смерть, он не питает к ним жалости, ибо именующие себя Христовыми воинами принесли в его землю разорение, они жгли дома, грабили и убивали ни в чём не повинных крестьян. Предложение же идти в поход в далёкую Палестину Коломан вежливо отклонил.

Готфрид скрепя сердце вынужден был согласиться с его доводами. Правда, позже Коломан узнал, что герцог назвал его крючкотвором и заявил, что великие дела не делаются при помощи тайных сговоров и интриг.

Что мог ответить на это Коломан? Сама жизнь дала ответ надменному предводителю крестоносцев. Где ныне он? Кости его давно сгнили в Иерусалиме.

Доблестью и отвагой можно завоевать себе славу, земли, богатство, но нельзя удержать завоёванное, не полагаясь на хитрость и державный ум. Вот Готфрид – отнял у турок Иерусалим, а всего год спустя неосторожно наелся кедровых орешков, которые преподнёс ему в дар один сарацинский[152] вельможа, да отдал Богу душу.

Ради чего же лить кровь, если эта кровь бессмысленна и ничего не остаётся после тебя? Исчезает, будто дым, всё, к чему стремился, чего добивался, о чём мечтал. Глупо.

Но, кажется, он опять отвлёкся и ударился в воспоминания.

Издав тяжёлый вздох, Коломан встал, взял в руку свечу и, хромая, медленно поковылял в женскую половину дворца.

Предславу – белокурую, сероглазую, полную цветущей красоты и обаяния – он застал возле сундуков с одеждами. Камерарии раскладывали на крытых белыми скатертями столах аксамитовые, парчовые и суконные платья, а юная княжна со тщанием рассматривала каждое, выбирая, какое бы ей надеть завтра на пир.

Увидев в дверях короля, она с натужной улыбкой поспешила ему навстречу.

– Вот платья. Пусть его величество скажет, какое более ему по нраву. В том платье я и буду на пиру.

Коломан подошёл к столам и долго смотрел на разложенные ткани.

– Здесь всё красиво. Выбор нелёгок, – признался он. – Пожалуй, подойдёт вот это.

Он указал на далматик[153] цвета кожи ящерицы.

– И надень ромейские сандалии, украшенные сапфирами и рубинами. Пусть знают на Руси, что живёшь здесь во славе и в достатке.

– Хорошо. – Предслава велела убрать платья и поднялась следом за королём в верхние покои.

– Не скажешь ли, о чём говорил боярин Мирослав? – сгорая от нетерпения, спросила она. – Мне очень хотелось бы знать.

– Этот боярин – старый лис. Лукавый, так и не сказал пока, зачем послан.

– А князь Владимир, его сыновья – братья мои двухродные? Что о них известно нового?

– Стрый твой как будто в добром здравии.

Предслава удовлетворённо кивнула головой.

– А что ещё передал князь Владимир? – тихо спросила она. – Пусть ваше величество знает, что любая весть со своей родины мне важна.

– Прислал грамоты со златыми печатями. Справлялся о любезной племяннице своей. В дар тебе присланы иконы некоего мастера Алимпия, чаши серебряные, ткани аксамитовые, меха. Из города Нова брат Мстислав шлёт тебе шкур куньих целый воз; другой брат, Ярополк, дарует книги в драгоценных окладах.

Предслава грустно улыбнулась. Как далеко от неё были сейчас и дядя Владимир, и братья, и Киев! Она давно поняла: здесь, в Угрии, кипит совсем иная жизнь, со своими страстями, радостями, переживаниями. Всё, что осталось на Руси, у неё за спиной, становилось теперь, со временем, чужим ей, как бы убегало от неё, уходило в неведомую даль. Словно из иного, потустороннего мира явились эти послы с дарами, грамотами, иконами. Куда ей всё это, зачем? Для чего лишний раз напоминать о родной земле – родина для неё теперь тут, в Эстергоме.

Она старательно и твёрдо оберегала свою православную веру, не принимала латинской веры Коломана и его приближённых, держала при себе русского священника, вносила