Кодекс Люцифера - Рихард Дюбель

«Наполовину реальный мир, – подумал Андрей. – Не более чем наполовину. Все здесь живут, завися от милости кайзера или, если сказать точнее, от его сумасшествия. Завтра ему может взбрести в голову все здесь снести или посадить в клетки всех загадывающих бесполезные загадки астрологов, безуспешно исследующих тайны природы алхимиков, несущих бред толкователей снов, фальшивых собирателей Ценностей вместе с моей ничтожной особой, подвесить их в зверинце и смотреть, как они там гниют». Он подумал о человеке, которого сегодня снова разыскивал в кунсткамере – в первый раз после нескольких недель ремиссии. В более теплое время года бывали недели, когда он оказывался ближе к кайзеру и видел его чаще, чем придворные, включая членов его семьи и давным-давно сдавшуюся одинокую испанскую возлюбленную; не то чтобы эта близость освободила Андрея от чувства страха – скорее совсем наоборот. Гораздо чаще ручались дни, когда он ясно видел заключенного, сидевшего в становящемся все более причудливым теле кайзера, выглядывающего из зарешеченных окон завешенных ресницами глаз, – Рудольфа фон Габсбурга, обезображенного полной запретами и безжалостной дрессировкой жизнью, закованного в цепи последствий испанского дворцового воспитания и с самого начала неверно понятого, нелюбимого, поставленного не на свое место, получившего не то задание. И он видел отчаяние, в которое впал дух императора Священной Римской империи, сквозившее из водянистых глаз кайзера. В такие дни Андрей ожидал, что бесформенное чудовище, лежавшее перед ним на подушках, неожиданно обрушится на него с ревом и поглотит его. Ему приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы голос оставался спокойным, а лицо – бесстрастным. Кайзер Рудольф три дня из семи был совершенно невменяемым, но с проницательностью безумца сразу определял, какие чувства владеют его собеседником, если тот был недостаточно осторожен. Андрей не был уверен в том, что сделал бы кайзер, если бы уловил смертельный страх своего fabulator principatus, и не собирался допустить такой ситуации, которая бы дала ему это выяснить.

Кайзер Рудольф сегодня не проводил время в своей кунсткамере, а оставался лежать в кровати в спальне. Казалось, он был в более мирном настроении, чем обычно, поскольку позволил своему лейб-медику осмотреть себя. Полное нежелание следить за элементарной гигиеной, длившееся целую неделю, закончилось несколько дней назад, и горничные сожгли все покрывала, полог балдахина и ковры и позаботились о том, чтобы вместо них принесли свежие, открыли все окна и в течение двухдневной борьбы победили запах гниющих экскрементов, омертвевшей и гноящейся кожи и скисших половых выделений, ранее проникавший, казалось, во все углы дворца. Спальня кайзера прямо-таки благоухала свежестью, когда Андрей вошел в нее; в ней присутствовали лишь легкий обертон заваренных лекарственных трав и спирта И еще одна нотка, почти не ощущаемая, становящаяся явственной лишь при приближении к кровати кайзера, – запах паленой шкуры или раскаленного рога, улавливаемый скорее горлом, а не носом, который, будь он сильнее, непременно вызвал бы рвоту. Доктор Гваринони обращался с Андреем подчеркнуто уважительно, но тот факт, что он ко всем и каждому, за исключением своего пациента, относился с абсолютно одинаковым уважением, заставлял Андрея чувствовать в нем друга. Врач сунул Андрею в руку просмоленный сверток, перевязанный в верхней части и холодный как лед.

– Его величество жалуется на жар и боль в верхней части тела, – прогудел Гваринони. – Прижимайте это к его подбородку, если он потребует, но будьте осторожны: слишком сильное давление тоже причинит ему боль.

– Что с ним? – прошептал Андрей.

Врач окинул его взглядом, говорившим, что, как бы просто он ни объяснил ситуацию, Андрей все равно не поймет ее. Андрей знал, что Бартоломео Гваринони коллекционировал различных амфибий и насекомых и хранил их в заполненных спиртом банках; он представил себе, что на такой же взгляд натыкается лягушка, отважившаяся вопросительно заквакать, пока врач готовит ей могилу.

– Что-то пожирает его кости, – наконец ответил Гваринони. Он поднес к носу Андрея руку, от которой поднимался запах горелого рога. Тот отшатнулся. – Вы тоже будете так пахнуть, не беспокойтесь, – заметил Гваринони. – Вы не сможете так аккуратно держать мешочек, чтобы запах не проник вам в кожу. Чтобы избавиться от него, нужно будет тщательно тереть руки золой, почти до крови. Хорошо вам повеселиться во время рассказа историй, и не забудьте задержать дыхание, когда он попросит вас пошептать ему на ушко.

Врач холодно улыбнулся и удалился.

Оставшись наедине с кайзером, Андрей в сотый раз рассказал ему историю о том, как его отец охотился за Книгой, содержавшей в себе мудрость дьявола и стоившей жизни и ему, и его жене, в то время как их маленькому сыну удалось спастись лишь благодаря удачному стечению обстоятельств; и в тысячный раз спросил себя: неужели кайзеру ни разу не приходило в голову, что его первому рассказчику больно в подробностях описывать, как он стал круглым сиротой?

А сейчас он снова сидел в своей крошечной тюремной камере, смотрел на ленивый танец клубов дыма и мерз – еще один день в цепи немой муки, одиночества и скуки, из которых состояла вся его жизнь. Бывали случаи, когда он страстно хотел стать посреди улицы, заткнуть уши, открыть пошире рот и глаза и кричать, кричать, кричать, пока не лопнут шейные артерии или пока не остановится сердце. Кайзер не произнес ни одного слова, он просто лежал с полуоткрытым ртом, пускал слюни и время от времени издавал какой-то звук, слегка походивший на стон. Рука Андрея, державшая пакет со льдом, онемела, и все время, проведенное в спальне кайзера, он так слабо дышал, что чуть было не задохнулся, хотя запах в непосредственной близости к кровати был ничуть не хуже, чем у двери.

Покинув наконец спальню кайзера, юноша предусмотрительно обнюхал руку. Специфический запах к ней не пристал. Врач солгал ему, или же ему хватило мужества дотрагиваться до пациента сильнее, чем на то решился Андрей, и потому его кожа впитала больше запаха. С ощущением, что его снова обдурили, Андрей поплелся домой.

Неожиданно ему пришло в голову, что шаги, звук которых он слышал недавно и которые направлялись от дворца к его дому, не прошли мимо его двери. Он также не слышал, чтобы в ближайших соседних домах открылась или закрылась дверь, а ведь эти звуки обычно легко проникали в его обитель. Андрей мгновенно вспотел. Это был миг, которого он страшился с того самого дня, когда верховный судья Лобкович приказал вытащить его из хижины Джованни Ското: кайзер Рудольф или потерял всяческий интерес к нему и его рассказам, или скончался. В любом случае, судьба отдавала его на милость шакалам, ненавидевшим Андрея за то, что его восхождение при дворе произошло не спустя несколько десятилетий после его появления, и готовым привести в исполнение приговор, вынесенный еще тогда и просто отсроченный: привязать его к решетке, парящей над головами толпы, и смотреть, как палач вспарывает ему живот, засовывает крюк прямо в гущу спутанных кишок и начинает вращать лебедку, к которой крюк привязан цепью для подвешивания туш.

Андрей будто окаменел на стуле. В ушах у него шумела кровь, как если бы он уже слышал свой собственный безумный вопль боли. Стук в дверь заставил его вскочить. Инстинкты взяли верх над разумом. Он оттолкнул от себя стул, вскарабкался на стол и как безумный вцепился в створку окна. Кувшин с водой свалился со стола на пол, вода брызнула во все стороны, кружок льда прокатился, как диск толщиной с палец, к камину и свалился набок.