Ратоборцы - Алексей Югов

Миг – и его уже не было. Он ввертелся в толпу, и толпища эта подхватила и понесла его, подобно тому как взбушевавшееся море подхватывает и несет утлый рыбачий челн, отторгнутый с цепи.

Сопровождавшие вора двое дверников судебной палаты переглянулися между собою, укоризненно ахнули и вдруг, махнув рукою, кинулись вместе со всем народом туда же, куда качнулся весь народ, то есть вверх, на Княжую гору.

Склону кишащего муравейника подобны сделались склоны, тропинки и большой въезд, что вели с Торговой площади на гору кремля.

В торговых палатках своих, под навесами, метались торговцы: товар, словно цепь, не отпускал их из лавки.

А в это время там, наверху, по самому краю обрыва, вдоль земляного вала, проплыла, погромыхивая золотыми звонцами, рыжая тройка княжны Галицкой. То было благословенье родительское Дубравке от Даниила Романовича.

– Невесту, невесту везут! – снова раздались крики.

Кто-то из женщин запричитал вслед княжне добрые напутствия.

Как было не встречать светлым словом ту, которая от самого страшного голода – от соляного – одним только приездом своим уже избавила землю Владимирскую?!

Дубравка принесла в приданое соль. Десяток коломыйских солеварен приписан был княжне Галицкой. И еще до приезда Дубравки прибыли во Владимир целые обозы добротной, белой как снег коломыйской соли.

А то ведь и огурцов на зиму засолить было нечем. Прасолы, купчишки соляные, только того и ждали! Воз соли до полугривны доходил – вымолвить страшно! А за полугривну-то лето целое надо страдовать в наймах, когда – и с женою вместе.

Как же было отцам-матерям не залюбить ее, княжну Дубравку?!

Вот мимо лавки дородного купчины-сластенщика, вдоль рядов лавочных – частью тесовых, частью палаточных, – проносится ватага ребятишек.

Купчище, словно пес на цепи, мечется возле ящиков с пряниками да рожками, да возле долбленок с медом. Медовый, неодолимый – что для пчелы, что для ребятишек! – райский дух одолел их. Подняли головы – потянули воздух.

– Ух, добро пахнет! – сказал один.

Купец к нему так и кинулся.

– Степка! – крикнул он мальчугану. – А опнись-ко маленько, остановись!

– Некогда мне: свадьба!

– Дак не твоя же! – пошутил купец. – Обожди!..

Не доискавшись слова, Степка покраснел.

– Степка, меду дам… ложку! – кричит купец.

Степан и не думает остановиться.

Купец надбавляет:

– Меду ложку и пряник… вот побожусь!..

У Степки – видать по горлышку его, как он глотнул слюнки, – босые ноги сами замедлились и остановились.

– Чего тебе?.. Да скорее!..

– Степка, сбегай к Федосье Кирилловне… Знаешь Федосью Кирилловну… жену мою?

– Знаю.

– Беги скажи ей, что, мол, хозяин велит бежать к нему в лавку – посидеть у товару.

– А ты что, на свадьбу пойдешь?

– Ага.

– А тебе чего торопиться, не твоя ведь!

– Степка! – кричит сластенщик. – Рожков дам… два!..

Ух, тяжело Степану! Мотнулся вперед-назад, сглотнул еще разок слюнки – и вдруг по-злому:

– Сам угощайся… с толстой со своей!..

– Ох ты, дрянь этакая! – закричал купец и кинулся догонять мальчишек.

Но… где ж их догнать!

– Погоди, пострел… облезьяна!.. – кричал купец. – Уши оторву!..

Каменная библия Руси, тесаная наша «Илиада», «Слово о полку Игореве», пропетое камнем! Вот они высятся на голубизне неба, белокаменные соборы Владимира – и Георгиевский, и Успенья, и Дмитрия Солунского, покровителя всех славян, и адриатических и поволжских.

Никому не зазорно на тесаных этих ступенях склонить колена свои, дабы воздать сыновнюю дань гению русских зодчих, величию народа, страданиям и подвигам предков! Вот он преклоняет колена свои на ступенях дедовского собора, пред тем как вступить в самый храм, старший Ярославич – Александр, – тот, кто еще в пору первой юности своей уже был проименован от народа Невский.

Александр сегодня в серебряном полупанцире, в нагрудном зерцале, которое сверкает из-под княжой багряницы – просторного и длинного сзади алого бархатного плаща, отороченного горностаем. Князь без шлема. Высокий, блистающий шлем покоится на вишневого цвета подушке, несомой мальчиком-шлемоносцем. В руках другого, такого же светловолосого отрока, – другая бархатная подушка, на которой покоится меч.

Оба мальчика, ступающие вслед за князем в двух шагах от него, тотчас повторяют движенья Александра, едва он на краткий миг опускается на колена.

Тесниною, справа и слева, удержанный живым тыном телохранителей – рынд, стоял народ владимирский, созерцая витязя.

Белоголовые ребятишки, вездесущие и ни для какой стражи не одолимые, вскарабкались на кровлю обеих башен собора – южной и северной. Они угнездились там, хотя всячески вначале противились тому и Андрей-дворский и стража, то и дело стаскивавшая их оттуда и теперь уже вконец изнемогшая.

В конце концов Андрей Иванович махнул на ребятишек рукой, оставил их на крыше и за водосточными трубами, но только принял от них клятвенное обещанье, что они будут сидеть неподвижно и безмолвно, не станут спихивать друг друга, драться из-за мест и орать.

– Дяденька, а когда все закричат, тогда и нам можно? – спросил его один из мальчуганов.

Андрей Иванович не мог удержаться от улыбки.

– Ну, уж коли все закричат, тогда и вы кричите, – разрешил он.

И, вне себя от радости, ребятишки еще раз повторили клятву не кричать, доколе не закричит весь народ внизу, и сидеть неподвижно. Теперь они и впрямь неподвижные и безмолвные сидели, выставя там и сям свои светло-русые головенки с многосаженной высоты собора. И гроздья этих голов, они как бы дополняли собою изваяния-прилепы, резанные в половину плоти, из белого камня.

Вот на одной из стен – царь Давид-псалмопевец, а на другой стене – родной дедушка Александра Ярославича Всеволод Юрьич, зиждитель собора, сидя на открытом престоле, приемлет преклоненье не только людей, но и каких-то неправдоподобных зверей, в которых еще можно было бы, пожалуй, признать львов, если бы только хвост, закинувшийся до половины хребта, не разворачивался вдруг в пальму, если бы не столь подобострастно припадали к земле эти львы, подползая к престолу.

Вот крылатые полужирафы, полуверблюды с головою страуса; вот львы – с одной головой для двух туловищ; толстоногие чудные птицы, словно бы в валенки обутые, вышагивающие совсем по-людски; да и мало ли еще каких неправдоподобных зверей и птиц являлось взору народа на стенах Дмитриевского собора, где происходило венчанье!