Тума - Захар Прилепин

– …вылупился из яйца… – подсказал Степан.

– …я и не торопил потому, – Минька пропустил подсказку мимо ушей. – Однако ж я б нашёл тебя как уговорить, Стёпка.

Степан согласно покивал.

– Да чего меня уговаривать, Минь, – ответил.

Минька подождал и, щурясь, предложил:

– Отведаем кабана?

– Страсть хочется, – сознался Степан. – И на посылки б глянул.

Минька подошёл ближе.

– Так ты готов? – спросил тихо.

– Готов, Минь, – легко ответил Степан.

Минька присел подле Степана.

– Как сказал ты, не расслышал?

– Готов, – повторил Степан.

– Хоть на завтра? – спросил Минька.

– А на завтра и надо бы, чего дожидаться-то! – сказал Степан. – Одолжи мне только, а то я Абидку пограбил. Как с пашой свидимся, верну тебе.

– Сколь? – спросил Минька, дрогнув губой.

– Два дирхема.

Без раздумий Минька полез в кошель на поясе.

– Поклянись святой клятвой, что не отымешь, – Степан протянул ладонь, пошевеливая в нетерпенье пальцами.

– Хитришь опять? – сощурился Минька, доставая монеты.

– Поклянись, молю, Мехмет, – истово попросил Степан.

– Клянусь Аллахом! – кривя рот, сказал тот, подавая деньги.

Степан принял дирхемы, сжал в кулаке.

– Последнее хочу теперь.

Минька вздохнул.

– Слышал я такое… – вкрадчиво начал Степан. – Когда обрезание делают султановым детям, правоверные праздник празднуют. И всякие пляски пляшут, и песни играют, и ходят все по улицам. Такого праздника, может, и не надобе мне. Да не жить же два раза, и какой-никакой сабантуй должен случиться… На такое вот надеюся, выслушай… Молдаван пусть лошадь ведёт мою под уздцы, поводья – в золоте, седло – в бархате. Сурны, трещотки, литавры – всё шумит. Сурначеи и накрачеи веселы, скачут. Я ж – на Цыганке верхами. Чалма на мне. Сапоги, как твои жёлтые. Золотая ложка на лбу, как вы носите. И тоже бью в свой барабан… Удом, Мехмет, и бью. Хотя тут – смотря, как меня обрежут…

Минька жёстко, без размаха ударил кулаком с зажатой в нём нагайкой Степана по виску.

Степан завалился на бок.

Вскочив, Минька хотел было пнуть его – но, издав горлом короткий сип, оборвал движенье, чертыхнувшись.

Тяжело дыша через нос, пошёл к дверям.

Не оборачиваясь, кинул:

– То была последняя твоя потешка. Теперича будут мои.

IX

…влекло к Устинке так, что сводило утробу.

Вспоминал её бесстыжую, говоримую шепотком молвь: «Со постелюшки, со вдовиновой – уволок меня? Тревожь теперь!», «Лущить меня будешь?», «Сызнова сутолочь затеем?», «Навколюшки хочу».

Сердце ныло, стыло, будто в колодезное ведро обронил его.

…Устинья велела пока не приходить.

– Белый плат повешу сушить на край верёвки, – сказала. – Всё стираное сниму, а его – забуду. Тогда будь.

…проходил трижды – верёвка всё качалась на ветру голая.

Раз не выдержал глупой своей пытки, остановился на месте, разглядывая двор её: может, ветром тот плат сорвало, лежит в луже? А то и коза сжевала.

Вдруг на базу раздался её досадливый, ругачий голос:

– Да стой ты, чёртова дура! Стой!.. Не в дудочку тебе, не в сопелку!.. Кобелю надобно – под хвостом себя полижет, а тебе, чёртова дура, чего?..

Догадался, что увидела его. Что кричит не на козу – а на него.

Заторопился прочь, как ошпаренный.

Ломал ветви разросшейся сливы. Лицо пылало, как о калёную печь обжёгся.

Дед Ларион сидел на лавочке возле своего куреня. Подле – большой ковш с недопитой водой. Дедова свалявшаяся борода была мокра, взгляд – тусклым.

Степан, долго смотревший на него со стороны, тихо подошёл и, с поклоном, поздоровался.

Дед пожевал губами, глядя в сторону от Степана, будто вокруг подошедшего, как на воде, происходило ещё какое-то волнение.

– Стёпа, – нежданно угадал он, и в глазах затеплилось. – Сидай, унучек, тума-тумочка… – и даже немного, как на насесте, пошевелился. – …вот, детушка, и до речки дойти не могу уже…

– Подсохнет – и сходишь, дедка, – сказал Степан. – Сыро.

– Подсохнет… – повторил дед как эхо. – …и часовенка стала далеко. А была близко… Зато запрошедшие времена, Стёпка, были далече, а нынче все стали рядом. Все браты сошлися вокруг, все атаманы…

Ларион, не шевелясь, задумался.

– Дедко! – позвал Степан; Ларион сморгнул. – А казаки издавна на Дону проживают?

– Какой-такой издавна… – искренно подивился Ларион. – Ты примечаешь ли, как живём? Жили б издавна – мы б в черкасском городочке хоть одну церковку поставили. А мы что? Пьём-гулям, всё никак не накопим на куполочек золотой. Только подкопим – сызнова похмелье…

Дед всё выискивал кого-то глазами вокруг.

– Издавна, Стёпа, тут я, дедка, живу, – продолжил он. – Как объявился тут – всё казачье войско вскоре разузнал по именам, или прозваниям, оттого что имена свои многие врали, как и посейчас… Все самодурью, как и я, покидали дома на рассейской стороне – рязанцы, мещерцы и севрюки, или ж с черкасской стороны. Одни ране, другие позже сошлись тут. На низовом Доне нет ни одного рода, какого я б не помнил с изначала, али ж со второго колена… В старые времена был на Дону такой же дед, как я нонче. Сказывал тот дедка, что он и есть первый казак, и было с ним ещё тринадцать – те, что явились сюда на промысел ране всех… Все сгибли потихоньку, как полагается казакам, да за то время другие поналипли… Нонешних я и не различу, а мёртвых всё больше припоминаю. Теперь я и внучков своих путаю. Позову казаченьку погладить по головке, назову по имени, а он мне: «…тот помер в сю весну, я иначе зовусь…» Все одинакие, как горох…

– А дедка, как тогда бытовали казаки?.. – Степан, склонившись, заглядывал в оживающие дедовы глаза. – Иначе, чем мы?..

– А как не иначе, детушка, всегда всё иначе. Одна весна так, другая иначе. В ту зиму воду пили, в сю – усы кусали… Ныне, Стёпа, на Дону тридцать городков, помимо тех, что на Хопру, на Медведице и на Северском Донце… А тогда было, дай бог, вот… – дед поднял порыжелую пятерню и хотел сжать то ли два, то ли сразу четыре пальца, но многократно покалеченная рука не поддалась, – …помимо шалашей, кои с полгорстки голутвы поставят – вроде как и нов-городок. А так, чтоб покрепче, – три городка и было поначалу… А походные атаманы были такие. Старый дед, о котором сказывал тебе, для государя Иоанна